Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

миссис Ноэль наскучит ему? Впрочем, кажется, она не из таких женщин, которыми тяготятся мужчины. Барбара понимала это, несмотря на свою неопытность. Миссис Ноэль никогда не даст ему почувствовать тягости своих цепей, ах, отчего они не могут продолжать жить так, как будто ничего не случилось? Неужели никто не в состоянии убедить Евстафия, что его отречение не нужно, что оно бессмысленно? И она невольно подумала о Куртье. Ведь, он знает их обоих и так расположен к миссис Ноэль. Не мог ли бы он поговорить с Мильтоуном и показать ему право человека быть счастливым и восставать против насилия?

Барбара присела к письменному столу и быстро написала несколько слов. Запечатав конверт, она надела шляпу и бегом спустилась с лестницы. Она хотела сама опустить письмо в почтовой ящик, как можно скорее.

Глава XXXVI

Леди Валлейс дожидается в белой комнате, – доложил Клифтон старой леди Кастерлей, сидевшей по обыкновению среди цветов и тепличных растений на огромной стеклянной террасе, в Равентэме.

Визит дочери пришелся как нельзя более кстати, хотя леди Кастерлей, вообще, никогда не тяготилась своим одиночеством. Она живо интересовалась политикой, переписывалась с разными выдающимися деятелями и с напряженным вниманием следила за избирательной кампанией. Но теперь, после выборов, наступило затишье. Прекратились агитация и газетная полемика, и затихли толки о войне. Леди Кастерлей почувствовала какую-то пустоту в своей жизни, которую надо было заполнить скорее. К тому же, она давно не имела известий о своем любимце Мильтоуне и в глубине души чувствовала себя оскорбленной, что ее оставляли в стороне. Она не знала какой оборот приняли события после болезни Мильтоуна и ухаживания за ним миссис Ноэль.

– Да, да, я, конечно, здорова, – сказала леди Кастерлей, окидывая несколько критическим взглядом свою дочь, так как многое в ее характере и обращении не нравилось ей. – Отчего ты не привезла с собой Барбару? – спросила она.

– Она очень устала.

– Устала? Гм! Она просто боится встречаться со мной после своего нелепого поступка относительно Евстафия. Ты должна бы смотреть за ней, Гертруда, не то она сделает какой-нибудь опрометчивый шаг. Мне не нравится ее обращение с Клодом Гарбинджером.

Но леди Валлейс прервала воркотню старухи словами:

– Я должна сообщить вам плохие вести об Евстафии.

Леди Кастерлей встрепенулась.

– Что случилось? Скажи мне все… – проговорила она в волнении.

Но, когда леди Валлейс закончила свой рассказ и взглянула па мать, то с тревогой заметила, что ее слова совсем сразили старушку. Она как-то съежилась, и вся ее маленькая фигурка казалась такой жалкой и беспомощной, что в душе дочери зашевелилась глубокая нежность и она ласково прошептала:

– Мама, дорогая!

– Да, – проговорила в задумчивости леди Кастерлей, – мальчик долго оберегал свои чувства. Теперь они вырвались наружу и все уносят с собой. Сначала его страсть, потом его совесть. В нем борются два человека, и один из них погибнет. Потом вдруг, повернувшись к дочери, она резко спросила:

– Ты знаешь, как он жил в Оксфорде, Гертруда? Ты знаешь, что он убегал оттуда и питался отрубями вместе с крестьянами? Нет, ты этого не знала? Впрочем, ты, вообще, ничего не знаешь о нем!

Чувство обиды шевельнулось в душе леди Валлейс. В самом деле, она так мало знала своего сына. Но, снова, посмотрев на жалкую, маленькую фигурку, сидевшую в кресле, она только со вздохом ответила:

– Что же делать?

– Поезжай домой, моя милая, – сказала леди Кастерлей. – Мне надо хорошенько обдумать это. Ты говоришь, он посоветуется с дядей Деннисом? А ты знаешь ее адрес? Нет? Так спроси Барбару, когда приедешь домой и протелефонируй мне.

Когда дочь нагнулась к ней, чтобы поцеловать ее на прощание, старуха угрюмо прибавила:

– Я проживу еще, хотя мне уже семьдесят восемь лет и увижу его твердо и неуклонно идущим к своей цели.

Куртье занимал две комнаты в семье одного ремесленника-социалиста. Когда он уезжал, эти комнаты оставались пустыми, сколько бы ни пробыл в отсутствии, и он всегда мог занять их снова, когда возвращался в Лондон. Хозяйка, молодая, тихая и кроткая женщина, вышедшая замуж за человека на двадцать лет старше ее, и имевшая от него двоих маленьких детей, делила свои заботы между ними и Куртье, который внушал ей самое глубокое уважение и восторг. Он был для нее путеводной звездой, средоточием всех лучших и возвышенных стремлений.

Когда она видела, что он собирается отправиться в одно из своих обычных странствований, то, спрятавшись куда-нибудь в уголок, чтобы никто не видел, она давала волю своим слезам. Но никогда в присутствии Куртье она не выказывала своего огорчения и спокойно прятала его вещи в свой шкаф, где они должны были дожидаться его возвращения. Никто бы не подумал, глядя на ее лицо, что она глубоко опечалена, так она привыкла скрывать свои чувства. И теперь, увидев, что он укладывается, она только спросила:

– Я надеюсь, что вы не уезжаете куда-нибудь в опасные места, сэр? Мне всегда кажется, что вы отправляетесь туда, где есть опасность.

– Я еду в Персию, миссис Бентон, откуда привозят ковры, – отвечал Куртье.

– Прачка как раз сегодня принесла ваше белье, – проговорила миссис Бентон. Ее глаза были опущены, но она украдкой смотрела на Куртье, как будто хотела запечатлеть в своей памяти все мельчайшие подробности его костюма и его наружности.

– У вас нет вашей фотографической карточки, которую вы могли бы оставить нам? – вдруг спросила она. – Мой муж еще вчера говорил мне, что у нас ничего не остается на память о вас в случае, если вы не вернетесь к нам.

Куртье порылся и, отыскав свою старую фотографическую карточку, протянул ее миссис Бентон.

– О! – вскричала она. – Как вы тут похожи!

Ее пальцы слегка дрожали, когда она держала карточку, но Куртье, по-видимому, не замечал этого.

– Вот вам записка, сэр, – сказала она вдруг. – Посланный ждет ответа.

Она подала ему конверт, и, когда он разорвал его и быстро пробежал глазами записку, то миссис Бентон с огорчением заметила, что кровь бросилась ему в голову и подумала, что он утомился, укладывая свои вещи.

В назначенный час Куртье был в кондитерской Гюстрада и, так как еще не наступило время для обычного чаепития, когда в этой кондитерской бывало много посетителей, то в ней было почти совсем пусто. Он увидел только трех пожилых дам, которые покупали пирожное. В отдаленном углу за столиком сидела Барбара. Она была очень бледна, когда он подошел к ней. Он сел возле нее и выслушал историю Мильтоуна, которую она рассказала ему. Ее близость волновала