Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Лорд Валлейс спохватился, почуяв опасность, и серьезно возразил:

– Это превосходит мое понимание. Зачем надо смешивать любовь с политикой.

Мильтоун ответил тихо, запинаясь, точно ему трудно было признаваться в этом:

– Есть нечто… простите, что я употребляю это слово… составляющее религию человека. Я не могу разделять свою жизнь на частную и общественную. Моя мечта… разрушилась. Я не вижу перед собой цели в общественной жизни… У меня нет уверенности.

Леди Валлейс взяла его за руку.

– Мой дорогой, – сказала она, – это слишком пуританский взгляд на вещи… слишком логический, я хочу сказать, – прибавила она поспешно, заметив странную усмешку на лице своего сына.

– Если ты не можешь сладить со своей совестью, – снова вмешался лорд Валлейс, – то будь мужественным, откажись от этой женщины и порви свою связь с ней.

– Прошу прощения, сэр, – холодно проговорил Мильтоун.

Леди Валлейс взяла его за руку.

– Евстафий, обещай мне, что ты не предпримешь никакого решительного шага, не повидавшись с дядей Деннисом?

Мильтоун улыбнулся.

– Это становится комичным, – сказал он.

В эту минуту за дверью послышался легкий шум.

Глава XXXV

Оставленная в столовой одна с Гарбинджером, Барбара предложила ему перейти в гостиную и велела туда подать кофе. Первый раз с того памятного дня, когда он, потеряв голову, поцеловал ее в саду, она осталась c ним наедине. Несмотря на свое кажущееся спокойствие, она испытывала легкое волнение, ожидая, что он скажет.

Последнее свидание с Куртье оставило в ее сердце какое-то щемящее чувство. Ей хотелось избавиться от него… Но Гарбинджер? Разве он представляет для нее что-нибудь новое, неизвестное? Тут все было ей знакомо, и она знала, что ожидает ее. Ее глаза, казалось, говорили ему: «Могу ли я быть уверена, что не пожелаю большего, чем вы можете дать мне? Не покажутся ли мне ваши объятия тюрьмой, в которой я буду задыхаться? Не почувствую ли я пресыщения от всего того, чем вы окружите меня? Разве это представляет для меня интерес новизны? Разве я не имела уже всего этого раньше»? Она видела, что он огорчен и ей было жалко его. Ей хотелось сказать ему что-нибудь приятное и она застенчиво проговорила:

– Вы сердитесь на меня, Клод?

– Отчего вы так жестоки? – спросил ее Гарбинджер.

– Я совсем не жестока.

– Вы жестоки. Где у вас сердце?

– Здесь. – Сказала, смеясь Барбара, показывая на грудь.

– Я вовсе не шучу, – возразил он. – Тут что-то кроется. Вы не имеете права дурачить меня.

– На что вы намекаете? – спросила она насмешливо.

– Вы сами знаете. Я не слепой. Какую роль играет в этой истории этот субъект, Куртье?

Глаза его мрачно сверкнули, руки сжались в кулаки. Мужская ревность самца заговорила в нем. Он совершенно преобразился. Куда девались его обычная мягкость и корректность? Нет, жизнь с ним не будет протекать так гладко, как она это думала раньше.

Гарбинджер подошел к ней совсем близко, пронизывая ее взглядом. Это длилось одно мгновение, но в это мгновение она испытала самые разнообразные чувства. Он привлекал и отталкивал ее одновременно и она не знала, что сильнее говорит в ее сердце, досада и возмущение или же тайное удовольствие, которое доставляло ей сознание своей власти над ним?

Вдруг он проговорил хриплым от волнения голосом:

– О, Баб, вы сводите меня с ума!

Девушка загадочно усмехнулась в ответ и, оставив его одного, ушла в кабинет отца.

Там разыгрывалась немая сцена. Мильтоун стоял с угрюмым, решительным видом, а лорд и леди Валлейс, не находя слов, растерянно смотрели на него. Никогда еще Барбаре так не бросалось в глаза несходство между Мильтоуном и его родителями! Это показалось ей даже забавным.

Леди Валлейс заговорила первая.

– Я полагаю, что Барбаре надо объяснить в чем дело, так как она принимала в этой истории непосредственное участие. Твой брат, душа моя, отказывается от звания депутата, – сказала она, обращаясь к Барбаре. – Его совесть не позволяет ему оставаться. B виду известных обстоятельств.

– О! – Вскричала Барбара, – но, ведь…

– Мы уже говорили ему это, Баб, – прервал ее лорд Валлейс. – Если ты не можешь выдвинуть никаких других аргументов, кроме доводов здравого смысла и семейных соображений, то лучше уже не начинай об этом разговора!

– Эсти! – вскричала Барбара. – Неужели ты хочешь погубить свою политическую карьеру? Разве она требует этого?

– Нет.

– Подумай о бабушке! Она так верит в тебя Эсти, в твое будущее, так восторгается тобой.

Мильтоун вздохнул и ясно было, что в нем происходит тяжелая, внутренняя борьба. Наконец, он заговорил:

– Если я не уступил просьбам той, которая естественным образом составляет для меня многое в жизни, то, значит, я не могу поступить иначе. Я вижу, вы этого не понимаете… Если таково ваше желание, то я расскажу обо всем дяде Деннису, но я думаю, что это дело касается только меня одного.

И, не прибавив больше ни слова, он вышел из комнаты. Барбара хотела побежать за ним, но вдруг зарыдала и, закрыв лицо руками, облокотилась на книжный шкаф. Отец и мать растерялись. Они не видели плачущей свою дочь с тех пор, как она вышла из младенческого возраста. Лорд Валлейс, взволнованный подошел к ней и начал гладить ее по руке стараясь ее успокоить. Леди Валлейс, сама готовая расплакаться, отвернулась к окну:

– Зачем… зачем это? Это так не нужно! – лепетала Барбара, захлебываясь от слез.

– Я пойду поговорю с матерью, – внезапно сказала леди Валлейс. – Ведь, вся жизнь его будет погублена, если мы допустим это! Ты идешь со мной, дитя? – спросила она Барбару.

Но Барбара отказалась и ушла в свою комнату.

Кризис, происшедший в жизни Мильтоуна, странным образом отразился и на ней и потряс ее до глубины души. Как будто судьба внезапно раскрыла ей, к чему может привести отступление от проторенной дороги. Если Мильтоун исполнит свое решение и откажется от политической жизни, то, ведь, она погибла. Для нее это было ясно. А она сама? Что было бы с ней, если бы она поддалась обаянию Куртье? Да разве она действительно поддавалась его обаянию? Быть может, ей просто нравилось чувствовать над ним силу своего собственного обаяния. И вдруг она вспомнила Гарбинджера, его сверкающие глаза, сжатые кулаки и тайное удовольствие, которое она испытала, наблюдая этот взрыв чисто мужской ревности.

Ее мысли снова вернулись к брату, бедный Евстафий! Зачем он так серьезно относится к жизни? Это будет ужасно, если он выполнит свое решение, – а он никогда не отступает. Это будет означать конец всему. Может быть,