Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Мысль о том, что ему надо сказать лорду Деннису, была особенно неприятна Мильтоуну. С какой радостью он избежал бы этого разговора! Но он дал слово и должен сдержать его. Тайное раздражение закипало в нем, и, чтобы избавиться от этого, он сразу заговорил:

– Я обещал матери обратиться к вам с одним вопросом, дядя Деннис. Я думаю, вы знаете о моей привязанности к миссис Ноэль.

Лорд Деннис кивнул головой.

– Я связал свою жизнь с ее жизнью. Никакого публичного скандала не будет. Но я считаю своим долгом отказаться от депутатского места и от общественной деятельности. Прав ли я, как вы думаете?

Старый лорд молча посмотрел на своего племянника казалось, он что-то вспоминал, наконец, он ответил:

– Ты не прав… мне кажется. Я не имею удовольствия знать эту даму, поэтому брожу тут отчасти в темноте… Но мне кажется, что твое решение не честно по отношению к ней.

– Не понимаю! – воскликнул Мильтоун.

– Ты обратился ко мне с откровенным вопросом и, конечно, ты ожидаешь, что я также откровенно отвечу тебе? – твердо проговорил лорд Деннис.

– Разумеется, – ответил Мильтоун.

– Ну, так не сетуй же на меня за то, что мой ответ тебе не понравился голубчик… Ты говоришь, что твоя совесть заставляет тебя поступать таким образом? И я не стал бы критиковать твоего поступка, если бы все этим и кончилось. Но этим не кончится, Евстафий. Стремление к политической деятельности непременно у тебя возьмет вверх. Ты сильнее стремишься к власти, чем к любви. Твоя жертва убьет твою привязанность. То, что ты считаешь потерей и ущербом для нее…

Мильтоун усмехнулся.

Но лорд Деннис продолжал очень холодно и язвительно:

– Ты не слушаешь меня, но я уже прекрасно вижу, что процесс этот начался там, в глубине…в тебе есть любопытная примесь иезуитства, Евстафий. Чего ты не желаешь видеть, на то ты стараешься не смотреть.

– Вы, значит, советуете мне пойти на компромисс?

– Отнюдь нет. Я хочу только доказать тебе, что именно ты идешь на компромисс, стараясь примирить свою совесть со своей любовью. Ты хочешь сохранить и то, и другое.

– Это интересно! – воскликнул Мильтоун.

– И ты не сохранишь ничего, – резко заметил лорд Деннис.

Мильтоун встал.

– Другими словами, вы, как и все остальные, советуете мне покинуть ту, которая любит меня и которую я люблю, – сказал Мильтоун. – А, между тем, дядя, говорят, что вы свое время…

Лорд Деннис тоже встал. Казалось в эту минуту к нему вернулась твердость и крепость прежних лет. Обычная мягкость, свойственная его манерам, исчезла, и он резко оборвал Мильтоуна:

– Обо мне говорить не будем. Я вовсе не советую тебе кого-нибудь покидать. Ты совершенно не понимаешь меня. Я только советую тебе хорошенько познать самого себя. И я высказываю тебе свое мнение. Природа тебя создала государственным деятелем, а не любовником. В твоей душе есть что-то закостенелое, Евстафий. Мне думается не так-ли обстоит дело со всеми людьми нашей касты. Нам слишком долго пришлось возиться с формами и церемониями, и поэтому мы перестали воспринимать лирическую сторону жизни.

– К сожалению, я не могу совершить низость, чтобы подтвердить вашу теорию, – возразил Мильтоун.

Лорд Деннис прошелся еще раз по комнате. Брови у него были нахмурены и губы сжаты.

– Человек, дающий советы, всегда до некоторой степени разыгрывает роль дурака, – заговорил он после небольшой паузы. – Да еще, к тому же, ты не понял меня! Я вовсе не настолько самонадеянный человек и вовсе не утверждаю, что я проник в тайники твоей души. Я только высказываю тебе свое мнение, что было бы честнее с твоей стороны и по отношению к той женщине, которую ты любишь, если бы ты вступил в соглашение со своей совестью и сохранил и свою любовь, и свою общественную деятельность. Это гораздо лучше, чем притворяться способным принести в жертву ради слабейшей стороны то, что составляет наиболее сильную сторону твоей натуры. Помнишь изречение, кажется, Демокрита: «Натура и характер человека составляет для него судьбу или провидение». Рекомендую тебе помнить это.

Мильтоун молчал с минуту, затем проговорил:

– Я жалею, что побеспокоил вас, дядя Деннис. Компромиссная политика не по мне. Прощайте.

Они расстались, не пожав друг другу руки.

Когда Мильтоун вернулся в свою комнату, кто-то встал с дивана и подошел к нему. Это был Куртье.

– Наконец то! – воскликнул он. Я искал вас везде. Мне хочется пообедать с вами. Завтра я покидаю Англию, а мне надо бы поговорить с вами.

– Уж не знает ли и он, – мелькнуло в голове Мильтоуна.

Он выразил согласие, и они вместе вышли из дома.

– Трудно найти теперь спокойное местечко, – заметил Куртье, – но, мне кажется, тут будет недурно.

Он указал на маленький ресторан, посещаемый участниками бегов и славящийся своими бифштексами. Во это время дня там было совершенно пусто.

Мильтоун и Куртье уселись за столик друг против друга.

– Он знает! – подумал Мильтоун, но решил ждать, пока Куртье не заговорит первый.

– Итак, вы решили отказаться от депутатского места, – сказал Куртье.

Мильтоун пристально посмотрел на него и затем вспыльчиво спросил:

– Кто разболтал вам об этом?

Но в лице Куртье он прочел столько дружеского участия, что гнев его моментально испарился.

– Я ее единственный друг, – сказал Куртье серьезным тоном, – не говоря уже о моих чувствах к вам, которые, поверьте мне, носят очень сердечный характер.

– Ну, тогда продолжайте, – прошептал Мильтоун.

– Простите, что я спрошу это. Но приняли вы во внимание, каково было ее положение до встречи с вами?

Мильтоун почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, но он ничего не сказал и только, что есть силы, сжал свои руки.

– Да, да, – продолжал Куртье. Такой именно образ мыслей, вы сами придерживались его прежде, – обрекает женщину на существование, равносильное смерти, или же на духовный адюльтер. У меня кровь кипит, когда я думаю об этом. Вы не можете оспаривать, что именно таковы альтернативы, которые ставятся перед женщиной, и я говорю вам, что вы имеете право протестовать против них не только словами, но действиями. Я знаю, что вы протестовали, но ваше теперешнее решение, это – шаг назад, равносильный признанию, что ваш протест был ошибкой.

Мильтоун сразу поднялся с места.

– Я не могу обсуждать с вами этот вопрос, – сказал он твердо.

– Ради нее вы должны. Если вы откажетесь от своей политической деятельности, то вторично испортите ее жизнь.

Слово «должен» подействовало на Мильтона и глаза его загорелись стальным огнем. Он стал похож на своего предка, старого кардинала Карадока, портрет которого