Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Взволнованная всеми событиями этого дня, леди Валлейс потеряла свое светское самообладание. В другое время она далеко не так трагически отнеслась бы к тому, что Баб зашла в кафе с мистером Куртье. В этот час дня кондитерская мало посещалась, и вряд ли кто-нибудь видел Барбару, кроме ее сестры. Да и кондитерская Гюстарда имела скромную репутацию и славилась только своими свадебными пирогами. Следовательно, беды большой тут не было, но, встревоженная уже предшествовавшим разговором с сыном, леди Валлейс и тут увидела зловещий признак.

А лорд Валлейс, так искренне восхищавшийся своей младшей дочерью и видевший в ней образец высшей породы, был не на шутку огорчен этим известием. Неужели опасность, в самом деле, так велика? Не может этого быть? Леди Валлейс, хотя и была встревожена, но все же успокаивала себя мыслью, что этой простой флирт – не больше.

Она вспоминала себя в молодые годы.

Барбара спокойно подошла к письменному столу и облокотилась на него, ожидая, чтобы отец первый заговорил с ней.

Гнев и досада, которые чувствовал лорд Валлейс внезапно испарились, как только он увидел Барбару. Ее хладнокровие и спокойствие невольно действовали на него. Он окинул ее взглядом и спросил:

– Ты выходила, Баб?

Не выдавая ни одним звуком своего волнения, Баба отвечала холодно небрежным тоном:

– Нет. Я была только на крыше башни.

– Любовалась звездами? – сказал лорд Валлейс, глядя на нее в упор, и затем, точно приняв внезапное решение, прибавил: – Разве ты не знаешь, что неблагоразумно назначать свидания в кондитерских, когда маленькая Энн находится в Лондоне?

Глаза девушки засверкали гневом, а губы искривила злобная усмешка, но, прежде чем она успела что-нибудь сказать, Леди Валлейс торопливо заметила:

– Конечно, моя милая, у тебя были свои причины.

Ho Лорд Валлейс не выдержал и оборвал ее восклицанием:

– Каковы бы они не были, она должна объяснить!

– Нет, ответила Барбара.

В другое время ни отец, ни мать не стали бы приставать к ней с расспросами, зная, что, когда она находится в таком настроении, то от нее ничего не добьешься. Лучше оставить ее в покое. Но предшествовавшая сцена с Мильтоуном до такой степени взволновала их, что они оба не владели собой в достаточной степени.

– А! – вскричал лорд Валлейс – я вижу. Объяснений надо спрашивать у этого джентльмена, который настолько потерял понимание вещей, что мог предложить тебе…

– Он ничего не предлагал мне. Это я вызвала его, – холодно возразила Барбара.

– Неужели? – спросил лорд Валлейс, нахмурив брови.

Леди Валлейс испугалась.

– Джоффрей, оставь! – вмешалась она. – Я поговорю с ней.

– Ты должна была раньше говорить с ней.

В первый раз в жизни отец говорил таким тоном. Никогда до сих пор он не делал ей выговора! Барбара была возмущена до глубины души. Она с трудом подавила свои чувства и проговорила холодно, вызывающим тоном:

– Что еще?

– Как дополнение к твоему участию в деле Мильтоуна, этого достаточно, – сказал он дрожащим от сдержанного гнева голосом.

– Баб все расскажет мне, дорогой мой, – снова вмешалась леди Валлейс.

– Оставь ее. Наверное, тут нет ничего серьезного.

Но Баб спокойно и холодно повторила:

– Что же еще?

– Ничего, – резко ответил отец. – С тобой мне больше не о чем говорить. Я буду иметь честь высказать этому джентльмену, что я думаю о нем.

Барбара гордо выпрямилась и смерила холодным, уничтожающим взглядом обоих, мать и отца. Это длилось только одну секунду, но оба почувствовали неловкость и невольно отвернулись, чтобы не встречаться с ней глазами.

– Если вам больше нечего сказать мне, то я пойду спать. Прощайте, – сказала Барбара и спокойным, неторопливым шагом вышла из комнаты, хотя сердце ее билось так, что готово было выскочить, и она мысленно повторяла: «Хорошо! Хорошо».

Она чувствовала себя странно оскорбленной и долго не могла успокоиться, а когда, наконец, она уснула, то ей приснился не тот, о ком она все время думала, а Гарбинджер. Она проснулась с сильно бьющимся сердцем и с твердым решением держать себя так, как будто ничего не случилось. «Они будут обмануты, и тогда!»

Что будет тогда, она сама хорошенько не знала, но у нее было такое чувство, будто ее ждет что-то особенное. Под влиянием такого настроения она с невозмутимым спокойствием спустилась к завтраку, поздоровалась с домашними и даже приняла участие в общем разговоре.

Потом она поехала кататься с Энн и, вернувшись, отправилась с матерью, которой нужно было сделать кое-какие покупки. Но она искусно отклоняла всякую попытку матери завести разговор о встрече, происшедшей в кондитерской Гюстарда. Леди Валлейс так ничего и не добилась от нее. Не хотела она также говорить и о своем брате. Но во всех других отношениях она оставалась прежней Барбарой и даже согласилась сопровождать леди Валлейс к старой леди Гарбинджер. Она знала, что встретит там Клода Гарбинджера и испытывала какое-то особое, почти циническое удовольствие при мысли, что после этого визита, в пять часов, она снова увидится с Куртье. Поэтому она была весела и особенно мила с Гарбинджером.

Беспокойное, мятущееся состояние ее души как-то сразу прекратилось, и она внезапно почувствовала себя счастливой и доброй. Она выразила желание идти домой пешком и позволила Гарбинджеру проводить себя. И он сразу стал веселым и радостным. Дорогой она раза два ласково притронулась к его рукаву, чтобы обратить его внимание на деревья, на птиц. Он был счастлив, что идет рядом с ней, что прекратилось ее дурное настроение и она перестала его мучить… Но, когда она рассталась с ним у дверей дома, то по губам ее скользнула странная, почти робкая улыбка, точно она просила у него прощения за что-то. Час приближался, она это чувствовала.

Она села в маленькой прихожей, обшитой белыми панелями. Сюда редко кто заходил, но из окна был виден двор и подъезд. Она рассчитывала, что увидит Куртье издали, когда он будет подходить к дому, и как будто случайно встретится с ним в передней. Она была взволнована и сердилась на себя за это.

Пробило пять часов, но Куртье не было видно.

Барбара не ожидала, что он будет так неаккуратен, и ей было досадно и неловко, что она сидит тут и ждет его. Подойдя к окну, она взглянула в него.

– Тетя Баб! – вдруг раздался позади нее звонкий, детский голосок.

Барбара обернулась. Это была маленькая Энн, всюду поспевающая со своим крошечным, задорным носиком. Девочка осматривала комнату широко раскрытыми, любопытными глазами:

– Я не знала, что ты здесь. Какая хорошенькая комната! Я тут еще ни разу не была, – вскричала Энн.

Барбара вздрогнула