Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Тебе нравится эта комната?

Но Энн уже забыла от этом и, взглянув в окошко, торопливо шепнула:

– Кто-то идет сюда…. Я должна уходить скорее.

Кровь прилила к щекам Барбары и сердце забилось сильнее. Она невольно подняла руки к лицу и поспешила вслед за своей племянницей в переднюю. Но уже в дверях ее встретил лакей Вилльям и подал ей письмо. Барбара тотчас же догадалась, что оно было от Куртье.

С сильно бьющимся сердцем от волнения и какого-то горького чувства разочарования Барбара разорвала конверт и прочла:

«Дорогая леди Барбара. Мне грустно признаваться Вам, что мое свидание с вашим братом было совершенно бесполезным. Я сидел в парке и случайно видел, как вы прошли мимо, и мне хочется теперь пожелать вам много счастья, прежде чем я уеду отсюда. Видеть вас было большой радостью для меня, и мысль о вас поможет мне верить в то, что жизнь хороша. Если когда-нибудь на меня нападет уныние, и все представится мне в мрачном свете, я вспомню вас, вспомню о том, что вы существуете и снова солнечный свет озарит для меня все. Я преклоняюсь перед красотой и радостью жизни и благодарю судьбу за то, что мне довелось узнать вас и говорить с вами. Итак, прощайте. Ваш покорный слуга Чарльз Куртье».

Щеки Барбары горели, руки дрожали. Она несколько раз перечитывала письмо, но глаза ее заволакивали слезы и под конец она уже не разбирала букв. Если бы в этом письме было хоть слово жалобы или сожаления!.. Разве она может отпустить его так, не простившись с ним без всяких объяснений? Он не должен думать о ней, как о пустой, холодной кокетке, забавляющейся с ним в течение нескольких недель. Она объяснит ему. Что она объяснит ему? В голове у нее был хаос. «Что же это такое. Что же мне делать», – шептала она дрожащими губами. Поспешно одевшись, она вышла из дому и прямо через площадь Пикадилли, направилась к парку.

На аллее она увидела Лили Мальвезен со своим приятелем и слегка кивнула им головой, когда они проходили мимо. Вид этой парочки больно удавил ее сердце. Она страстно желала увидеть Куртье, оправдаться в его глазах. Он не должен думать, что она Барбара Карадок пошлая кокетка, бездушная светская девушка. И он не написал ей ни слова упрека.

Она замедлила шаги, приближаясь к его дому, стараясь обдумать, что ей надо сделать теперь, и предугадать, как он поступит. Но отступать она не хотела. Будь, что будет. Стиснув зубы, она решительно позвонила у дверей. И вдруг ее охватил страх. Но было уже поздно. Какая-то женщина в синем переднике, еще молодая, стояла перед ней. Барбара заметила, что ее глаза были красными от слез.

– Здесь живет мистер Куртье? – спросила Барбара.

– Да, но, к сожалению, он уже уехал, – отвечала женщина.

Большая, старая собака подошла к Барбаре и стала тереться у ее ног, Барбара нагнулась к ней, чтобы приласкать ее и скрыть свое замешательство.

– И, к сожалению, я не могу вам дать его адреса, потому что он уехал в чужие края, – прибавила женщина.

Барбара поспешно вышла на улицу, освещенную солнцем. Она не могла бы определить чувства, охватившего ее в эту минуту, но она испытывала страстное желание и плакать, и смеяться в одно и то же время….

Глава XXXIX

Погода испортилась и пасмурное небо явственно указывало на приближающуюся осень. Миссис Ноэль с тоскливым чувством смотрела из окна на гонимые ветром свинцовые облака, Она как будто предчувствовала, что для нее кончились светлые дни, наступает хмурая, печальная осень.

Они расстались два дня тому назад, но его поцелуи ни могли прогнать тяжелого чувства, которое овладело ею, когда он сообщил ей о своем решении. Она заглянула глубже, чем он, и ее инстинкт подсказал ей конец. Быть его тормозом, препятствием, которое мешает ему двигаться, идти по избранной дороге, быть не товарищем его на этом пути, а лишь помехой, не быть для него солнцем, вдохновляющим его, а облаком, заслоняющим от него свет! Эта мысль убивала ее. Она не понимала, не разделяла его сомнений, но жалела его и чувствовала, что это погубит его любовь. Он будет тяготиться ею. Если теперь он отказывается от общественной деятельности вследствие своей чрезмерной добросовестности, то он способен продолжать совместную жизнь с ней, даже тогда, когда перестанет любить ее. Ведь, он будет считать себя неразрывно связанным с нею! Эта мысль приводила ее в содрогание. Неужели жизнь будет так жестока, что, дав ей испытать величайшее счастье, тотчас же отнимет его. Нет, этого не может быть.

День склонялся к вечеру, но солнце не показывалось. Тоскливые сумерки еще увеличивали душевный гнет. Миссис Ноэль пробовала заняться чтением, музыкой, но она делала это механически. Мысли ее были далеко. Неужели она не сумеет внушить ему любовь к тем вещам, которые она любит сама? Неужели она не сможет наполнить его жизнь?

Звонок, раздавшийся у входной двери, заставил ее вздрогнуть. Ведь, он предупредил ее утром телеграммой, что приедет только вечером. И она решила скрыть от него свои сомнения, свою боязнь. С его приходом, ведь, рассеется мрак, окружающий ее, его поцелуи успокоят ее смятенную душу. Она ждала. Вошла леди Кастерлей. Кровь застучала в висках миссис Ноэль, когда она увидела маленькую старушку. Дрожащими руками она придвинула ей кресло и ждала, пока она заговорит.

– Моего внука нет здесь? – спросила она и, получив утвердительный ответ, заговорила тихим, но решительным голосом:

– Мы слышали о его решении. Я буду говорить с вами прямо. Для меня это большое горе, а для него большое несчастье. Он мой любимец с самого дня рождения, и я была настолько безумна, что мечтала для него о великой будущности. Быть может, вы не знали, какие надежды мы возлагали на него? Поэтому вы должны простить старухе, что она так бесцеремонно является к вам. В мои годы уже немногим дорожат в жизни, но этим немногим дорожат очень сильно.

Миссис Ноэль подумала: «А в мои годы только одно имеется значение, и лишение этого равносильно смерти». Но она не сказала ни слова. Да и зачем было говорить! Разве эта суровая старуха, олицетворяющая светскую мораль, поймет ее?

– Вам я могу сказать то, чего я ни за что не могла бы сказать другим, – продолжала леди Кастерлей. – В вас нет жестокосердия, которое есть в других.

Да, она действительно не была жестокосердна. Ей