О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

по крайней мере высокий и стройный, несмотря на ужасы сталинской тюрьмы, где ему пришлось побывать. На фотографии, той единственной, где они вдвоем, он кажется ее папой, строгим, но и любящим (некоторым завистливым дамам в Малеевке даже казалось, что безумно любящим). Но ведь и это безумие было волчьим, потому что он сам был Безумный волк. Так что они с ним были квиты: если она чертополох, пронзающий его сердце, то он бешеный волчище, загрызающий свое самое драгоценное. Какая же она неказистая на той фотографии, словно смертельно замерзшая в своем простеньком, без рукавов, ситцевом платьице. Пришлось ехать в нем в малеевский писательский санаторий, больше ничего не было; вот только аметисты скрашивали бедность наряда и это ее худое, подмороженное, гордое лицо девицы, обвенчанной в чистом поле с Ветром Ветровичем. Вот что было точно им схвачено – только с ветром она бы и ужилась: он в одну сторону, она в другую – полная раскрепощенность и полная свобода. Только почему, когда она читала последние две строчки его позднего стихотворного признания, где он называл ее красавицей (может, немножко все же любил?), она и в самом деле всегда, ну просто всегда начинала безудержно не плакать даже, а рыдать? Руки полуголые, черные восточные брови, совсем другая, чужая, опасная, не такая, как его первая жена, по какой-то необъяснимой прихоти от него ушедшая к его другу – талантливому литератору, а потом, к большой его и собственной радости, вернувшаяся. Вот та была мамочкой, любила, холила, не прекословила, без него, обретавшегося в лагере, растила двоих детей. А эта – чужачка, да еще и «ужасный ребенок», вечный ребенок с комплексом сиротства: мама умерла, когда она была подростком, а отец-литератор, в семье не живший, погиб на войне. «Сиротка, круглая сиротка», – жалостно завывала строгая бабушка, проведшая с ней тяжелейшую военную эвакуацию. Но она поджимала губы и сопротивлялась этой навязанной жалости. Она сама по себе, и никто, никто ей не нужен! Да ведь и он, несмотря на свой почтенный возраст, был все еще «трудный ребенок», капризный, избалованный, до глубины души уязвленный, порой жестокий. Оба они были «трудные дети», и никто не хотел уступать. О, она помнит, как он, не сойдясь с ней по какому-то политическому вопросу, кажется событиям в Венгрии (эти материи были для него ненужной и непонятной «химией», из-за которой, правда, он, поэт, совершенно равнодушный к «злободневности», угодил в чудовищный сталинский лагерь, а ее они глубоко задевали). Лишь однажды, расчувствовавшись, он сказал ей, что социализм несет искусству смерть. А тогда он вдруг вскочил со стула и стал собирать в старый саквояж свои нехитрые вещички. Он в то время переехал к ней в коммуналку на Мещанской, теснились в одной комнате, а восьмилетнюю дочку пришлось поместить у соседки – там было попросторнее, и дочка этому радовалась или показывала, что радуется, из любви к ней. Вещички стал собирать, видите ли, как упрямый ребенок, а она не сдвинулась с места, оскорбленная. И тогда он остановился у двери и прямо-таки разрыдался: как же так, почему она его не останавливает? Прежняя жена, мамочка, уж точно бы остановила! И из-за такой ерунды! Ведь он сам признавался, что когда с ней спорит о «химии», то всегда, всегда думает совсем о другом: какие у нее хорошие тонкие духи или какой отрадный, летящий, звонкий голос. А ведь все равно в конце концов собрал вещички и ушел, возможно повторяя при этом строчку с некоторых пор самого любимого своего российского поэта: «И манит страсть к разрывам». Вот-вот, к разрывам, и чем сильнее страсть, тем крепче желание порвать. Как сам он выразился, «счастья до гроба не будет, мой друг». Да ведь и у нее было подспудное убеждение, что настоящее чувство никогда хорошо не кончается…

В комнатенке был узкий диван, к которому они приставляли раскладушку. Неудобное и некрасивое ложе любви. Его безумные, неистовые, волчьи порывы, его слезы и бессвязные бормотания ее пугали, ей постоянно казалось, что вся коммуналка по ночам прислушивается к звукам из их комнаты, и дочка прислушивается, – она съеживалась и робела, как институтка. Оба мечтали о малеевском санатории, о комфорте и уюте. Но и там, во время прогулок по местным лугам продолжили спорить о «химии». Нет, пожалуй, там он чуть ли не впервые все же проявил себя папочкой. В день приезда они пошли в столовую. Она в своем простеньком ситцевом платьице с голыми руками и прохладным аметистовым ожерельем на шее, которое она любила перебирать пальцами (причем бусины издавали легкий протяжный звон), заглянула в столовую и отшатнулась. Неисчислимая писательская братия гудела и алчно ожидала их появления, в особенности модно одетые писательские жены. Он рассмеялся, взял ее под руку и с невозмутимым видом вошел с нею в зал. А как за ним гонялись дамы! Впервые именно в Малеевке она стала его ревновать и даже сказала об этом одной хорошенькой соседке по столу, щеголяющей в только что вошедших в моду коротких светлых брючках и все норовившей за ними увязаться после общего обеда. «Как? Вы ревнуете? – со смехом вскричала та. – Вы же простая советская женщина!» Но она предпочла не услышать шутливой интонации и ответила со свойственным ей ядом: «Во-первых, не простая, и во-вторых, не советская!» Соседка обиженно удалилась, а с ним начался настоящий припадок. Он был уверен, что его снова отправят в лагерь. Такое сказануть! Словом, и Малеевка их не спасла, и даже широкое семейное ложе в номере вызывало у обоих насмешки. Спал он на диване в гостиной. Вернувшись на Мещанскую, он вскоре уехал, и она не звонила, не звала назад. Его черный телефон молчал.

А он… он хотел услышать хотя бы ее голос. С голоса все и началось. Была, уж точно была в их встрече своя магия, свое божественное предопределение. Это она, она первая позвонила ему домой и, путаясь, сказала, что не успела послушать его у знакомых, и спросила, не приедет ли он почитать новые стихи к ней. Совсем не известная ему молодая особа, безумно гордая, двадцати восьми годков, разведенная, с дочкой на руках, так-таки прямо послала ему сигнал: «Это я, не упустите меня!» Словно пушкинская Татьяна. Правда, она его никогда не видела, а только любила ранние стихи. И вот какая-то невероятная интуиция ее подтолкнула. Так что, когда потом стали судачить, что он женился на «первой попавшейся под руку» – даже фамилии точно не знал, звонил в ее литературную контору, чтобы узнать