О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

фамилию для оформления путевки в Малеевку, – это было совершенной неправдой. Встреча была не случайной! Инициатива шла от нее. Но он тогда, при первом ее звонке, отказался приехать, сослался на нездоровье, а голос – полетный, звонкий, отчаянный, – видимо, запал в душу. Он его вспоминал, воображал хозяйку, мечтал. Как прежде поэты влюблялись в даму по ее живописному изображению, так он влюбился в голос. Недаром через полгода уже он настаивал по телефону на своем приезде к ней «через час». «Давайте повременим! – говорила она, с обидой вспоминая, как он ей отказал. – Я дочку купаю». Нет, именно сегодня, через час. Она, мол, ему необходима. Закружил ее в своей безумной волчьей любви, в ресторанах, куда возил на больших размеров такси, – любил большие машины. В ресторанах, которые она терпеть не могла, где скучала от бессмысленных предложений что-то попробовать; а он там пил не переставая, так что ей даже пришлось напомнить, что еврейские женщины не терпят пьющих мужчин. А объяснился он с ней, как очень самолюбивые и неуверенные в себе люди, как Лев Толстой со своей Соней, а потом и Левин с Кити. Написал на блокнотном листке первые буквы нужных слов, и она мгновенно расшифровала: «Я прошу вас быть моей женой». Но она придумала еще и другой вариант, который нравился ей гораздо больше: «Я полюбил вас. Будьте моей женой». В этом случае было то необходимое слово, без которого любое любовное предложение теряет свой грандиозный смысл. Признание в любви. Потом, уже уехав от нее, он написал в стихах это свое признание, так и назвав стихотворение. А тогда она не решилась спросить, какие слова подставлял он. Вполне возможно, что обошелся без объяснения в любви. Он был своеобразным лириком, лириком без любовных стихов. Вот только в поздние годы, после встречи с ней, написал поразительный любовный цикл, апофеоз и эпитафию их любви. Впрочем, некоторые исследователи до сих пор сомневаются, было ли это любовью…

…Им нравилось ночами ездить на такси по Москве, ведь, в сущности, они были бездомны, «бесприютные дети ночей», как выразился он, интуитивно постигая детскую природу их обоих. Вот и тогда, ранней осенью, повез ее на большом ЗИЛе, как он любил, в скверик на Пироговской и попросил шофера их высадить. Вход в скверик был уже закрыт, перекручен какой-то проволокой, но он, приложив немалую силу, сумел эту проволоку отодрать. Они вошли. Шофер, устало положив голову на руль, наблюдал за ними, полуприкрыв глаза. Кем они приходятся друг другу? Папа с дочкой? или любовники, еще не успевшие отрезветь, купающиеся в счастье? Скорее любовники, так странны и так блаженны были их обращенные друг к другу лица, фантастически подсвеченные желтым фонарным светом. В сквере на куртине доцветали в ночи изумительные цветы – огненные канны, пышные аквилегии, простенькие садовые ромашки с озаренными электричеством солнечными сердцевинками. Та неувядающая красота мира, о которой они вдвоем все время смутно грезили и которую тщетно все эти месяцы искали в коммуналке на Первой Мещанской, в дорогих московских ресторанах, в малеевском писательском санатории, на Беговой, – вся эта красота тихо и властно их окружила и заставила забыть все обиды, споры по пустякам, непомерную разницу в возрасте, все грядущие и прошлые невзгоды, сиротство, горечь, гибель родных людей, неизбежность разлуки. Время замедлило бег. Осталась только их тихо сияющая любовь, которая в этом месте так навсегда и поселилась. И если кто-нибудь захочет это проверить, пусть придет в сквер на Пироговской, в особенности осенней ночью, и он непременно ощутит всем своим существом, каждой жилкой и нервом, таинственные электрические разряды этой неувядающей любви, последней любви гениального поэта.

А тогда, покружив вокруг куртины, они вдруг по неизвестной причине страшно развеселились и хохотали всю дорогу, пока удивленный шофер вез их в коммуналку на Мещанскую.

Очарование крайностей

Куда деться от меланхолии? От упадка духа? От юношеского ожесточения против всех правил человеческого существования?

Данила Трусов, тридцатилетний «недоросль», последовательно бросивший несколько вузов, позаимствовав деньжат у встревоженных родителей (как раз вузовских преподавателей), решил махнуть в Венецию. Исходил он из древнего принципа, что подобное лечится подобным. А Венеция была в его воображении уже в такой степени чем-то неживым, почти залетейским, что ее темные воды могли принести смятенной душе успокоение. Могли, но не принесли. Лекарство не помогло.

Славянский необузданный нрав бунтовал и только распалялся от нездешней тишины, отсутствия сильных страстей (или умения их сдерживать), благоговейного трепета перед художественными шедеврами, которым все тут было пропитано.

Проницательная тетушка как-то позвонила в его дешевые апартаменты и пригласила погостить в подмосковном пансионате: «Не волнуйся, номер будет отдельным!»

И он решил проверить еще одно гомеопатическое лекарство (притом что гомеопатия российскими учеными была признана лженаукой). Но что эти ученые понимали? Данила как раз и мог надеяться только на такие лжелекарства, которые тупым и довольным жизнью особям не помогали. Впрочем, там, вероятно, такая же скука, тишина и отсутствие жизни, только без раздутых от восторга туристических физиономий и бесконечной воды, которая осточертела.

Приехал он в пансионат поздним вечером, на такси, в страшный ливень с громом и такими яростными молниями, словно наступил конец света.

Тетушка ему, как обещала, сняла отдельный номер. О своем приезде он ее не известил, дабы не беспокоить старого больного человека и не проверять крепость своих нервов при общении с ним. Он и сам знал, что нервы никуда не годятся. Но когда в полутемном коридоре с боковым окном он вставил ключ в замок, дверь соседнего номера приоткрылась и в ослепительных синих сполохах, видных в огромном окне коридора и сквозь щель приоткрытых дверей, мелькнуло женское лицо со сверкающим наподобие молнии любопытствующим взглядом. Незнакомка ахнула и тут же захлопнула дверь. А через некоторое время, или под влиянием интуиции, или предупрежденная по телефону все той же незнакомкой, в его номер вбежала радостная тетушка. Начались объятия, охи и ахи, все то, чего он хотел избежать. Но тетушка ценила чужую свободу – иначе бы он не приехал. Охов хватило на несколько минут, а тетушкина фраза «Какой ты стал в Венеции красавчик, прямо с автопортрета Джорджоне!» зацепилась в сознании и помогла уснуть в незнакомом месте. А еще всю ночь мерещилось женское лицо, выхваченное из мрака коридора синей молнией, – реликт «сентиментального воспитания», как выражались прежде.

Утром он только посмеялся над своим ночным впечатлением. Соседка оказалась старой знакомой тетушки, ее ровесницей. Впрочем, возраста тетушки он доподлинно не знал, но догадывался, что весьма солидный.

В почти пустом