О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

не считаю. Мы, между прочим, консерваторские подруги. Обе учились игре на флейте. Хотели солировать, но не сложилось. Я потом преподавала в музыкальной школе, а она работала редактором в музыкальном издательстве. Обе не вышли замуж, даже не знаю почему. Претендентов было множество…

Тетушка снова вздохнула, но тут же с детской непоследовательностью рассмеялась.

– Но красивой – ты только не упади! – красивой считалась я. А она – лишь хорошенькой! Всю жизнь она прожила вместе с неженатым братом, тоже музыкантом. А недавно он умер. Вот я ее сюда и привезла.

– А меня из Венеции зачем вытащила? – спросил Данила с шутливой злостью, которая в любую минуту могла перейти в злость самую настоящую.

– Не понравится – уедешь! – примирительно сказала тетушка. – Вот и пруд. Смотри, девчонки купаются.

И в самом деле, на берегу Данила увидел стайку девиц, видимо тех самых, что утром приходили завтракать в ресторан. Одетые в цветные купальники, с мячами и полотенцами в руках, они снова как по команде на него уставились. С мужчинами тут явно была напряженка.

– А флейта?.. – начал было Данила, но не успел додумать и договорить свой вопрос – одна из девиц пульнула в него мячом. Он поймал и с силой бросил мяч в ее сторону.

– Ухожу, ухожу, – быстро проговорила тетушка, испуганно отшатнувшись от вновь летевшего в их сторону мяча.

Домой Данила вернулся поздно и, подкравшись к своему номеру, какое-то время ждал, что русалка-флейтистка приоткроет свою дверь, чтобы на него поглядеть. Но все было тихо, только у него в номере вдруг зазвонил телефон. Вероятно, это тетушка проявляла беспокойство…

За клубникой в деревню ходили чуть ли не каждое утро. Потом ее мирно съедали на скамейке под соснами. Потом тетушка и Мирра играли в дурака или читали привезенные с собой, а может, взятые в местной библиотеке (Данила не интересовался) книги. Он сам уходил на пляж и там до одурения загорал, купался и играл в мяч с девицами. Все они были из местного университета домашнего хозяйства, приехавшие отдохнуть на деньги богатеньких родителей. Одна из этих девиц (та, что кинула в него мяч) имела на него какие-то виды, а он ее грубо третировал с элементами «сексуального насилия», что ей нравилось. Но нужно было внимательно следить, чтобы сцены их общения не попали на видеокамеру. Девица могла и засудить или, того хуже, женить на себе. На ее счет Данила не обольщался.

Эта грубая, бездумная, почти животная жизнь с поеданием клубники, его одинокими прогулками к пруду, купаньем и бешеной игрой в мяч на берегу пруда под жгучими солнечными лучами, а затем, в кустах, быстрыми обжиманиями с девицей, имени которой он все никак не мог запомнить да и на вид угадывал нетвердо, – все это было именно то, чего не хватало в переутонченной и оттого тихо умирающей Венеции. Пробудившийся жизненный «мужской» инстинкт уводил его от мрачной власти Танатоса. Умная тетушка правильно рассудила, пригласив его сюда. Но чего-то ему все-таки не хватало. Или напротив, что-то в его нынешнем состоянии было избыточным, тайным отголоском власти Танатоса и запредельных венецианских лагун, теперь почему-то безумно притягательных.

Он испытывал какой-то зуд. Но зудела не кожа (впрочем, и кожа зудела от укусов здешних яростных комаров). Это было непрерывное, тихое, но изнуряющее, жгучее и одновременно расслабляющее томление. Как у какого-нибудь одуревшего от тайной любви подростка. Он тоже несколько одурел и удивлял самого себя. Ему хотелось видеть Мирру. В этом странном навязчивом желании словно бы сплелись какие-то безмерные космические силы с древними хтоническими призывами бытия и страсть к самоуничтожению сомкнулась с неведомой и прекрасной свободой бессмертного существования. Ему хотелось видеть это прозрачное лицо, растерянные и насмешливые глаза, подведенные черной тушью, резкие порывистые движения и эти ее халатики переливчатых тонов, словно бы из какого-то библейского виссона, прельщающего древних пастухов. От нее исходил аромат жизни, совсем истончившийся, но пряный и завораживающий. Она успешно убегала от кого-то, кто пригвоздил его, молодого и полного сил, к месту, напитав неверием и страхом. И в этом бегстве она была отважна и… да, да, да – хороша! На нее хотелось смотреть, причем смотреть все время. Он пытался себя утихомирить, стал реже встречаться даже с тетушкой, но зуд не проходил.

Однажды Данила услышал за дверью номера Мирры звук рожка или свирели. Словно бы сама судьба его позвала. Он постучался – ему не ответили. Тогда он рванул ручку двери и вошел.

Мирра сидела на диване, свернувшись калачиком, и играла на детской дудочке какой-то незатейливый мотив.

– А, Данила! – Она отставила от губ дудочку и поправила свободной рукой свою «звериную» прическу. Широкий рукав блузки взвился легким переливчатым крылом.

– Взяла с собой не флейту, а дудочку. Все перезабыла, что играла в музыкальной школе, а этот напев помню. Самое раннее, что когда-то разучила. – И она повторила тот протяжный и звонкий мотив, который Данила уже слышал.

– Здорово! – вскричал он, ничуть не покривив душой. – А я, интересно, смогу?

– Попробуйте, – Мирра протянула ему дудочку, на которой только что играла сама. Он прильнул к дудочке губами с таким жаром, точно коснулся женских губ. И замер, не понимая, что с ним.

– А, не выходит, – рассмеялась Мирра. – Не так-то это просто.

– Я… Мне… – лепетал Данила и вдруг отчаянно, бурно, неудержимо, как бывало только в детстве, разрыдался, выплескивая тот груз непостижимых и противоречивых эмоций, который у него накопился начиная с Венеции.

Мирра и не думала его утешать. Кажется, и у нее по лицу текли слезы. О чем? О прошлом? О будущем?

В тот же день Данила быстро собрал свои вещички и очень нежно попрощался с тетушкой, облобызав ее круглые, пахнущие хорошей косметикой щечки. А возле номера Мирры, на коврике, он оставил сорванный на местной клумбе яркий рыжий цветок. С детства помнил его чудесное острое название – ноготок. И всегда поражался его сияющей, неотразимой рыжине.

Он возвращался домой к взволнованным родителям и чувствовал, что какой-то запас противоречиво смешавшихся жизненных сил он за время своего отсутствия все же накопил. И, кажется, сможет продолжить свое жизненное странствие.

Правдивые мифы

(триптих)

Причудливое эхо

Художник Илья Тарабукин, человек мощного органического таланта и прямых воззрений, во всем разуверился. В одном фантастическом романе, прочитанном в детстве, можно было выбрать время жизни. Современность Илья не выбрал бы ни за что! Полный мрак в социальном устройстве, отсутствие идеалов, засилье чиновников, исчезновение глубинного измерения не только