О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

Однажды поутру Геннадий Львович случайно взглянул на картину. Луч солнца с открытого балкона как раз на нее падал. Певзнер секунду помедлил и надел очки, лежащие на столике у кровати.

Прелестнейший пейзаж! Смело, весело, свободно расположившийся на холсте и подставивший все свои милые закоулки утреннему солнцу. Несколько красных каменных домов справа, слева две веселые елочки, узкая улочка, серо-желтое прозрачное небо – ясный весенний день! Сплошное счастье, всегда такое неожиданное, кроткое и скромное в нашей серенькой жизни принципиальных минималистов.

Геннадий Львович много занимался русским искусством 20-х годов XX века и сразу определил, что автор – кто-то из его героев. Именно у них он находил этот драгоценный минимализм, когда на холсте оставалось только самое необходимое для счастья. Внизу картины стояла подпись, которую наш искусствовед с трудом, но разобрал. Черной краской было начертано: «Исидор Лапшин».

Не было такого художника! Во всяком случае, Певзнер такого художника не знал и никогда о нем не слыхал. Между тем работа была вовсе не самодеятельная, а первого ряда, как раз из тех, что создавали живописцы артистического призвания, не способные жертвовать «даром счастья» ради сиюминутной шкурной выгоды.

Вот это оборот! И как эта картина попала в заурядный пансионат, в прежние времена, правда, имевший какой-то явно музыкальный уклон? Недавно Геннадий Львович случайно заглянул в просторный концертный зал со старинным, хорошей фирмы, роялем. Однако теперь ни о каких музыкальных вечерах не было слышно.

Увидев в холле девушку-администратора, Певзнер кинулся к ней резвой рысцой. Ему все хотелось выглядеть помоложе, тем более что девушка казалась совсем молоденькой. Но толстый ребятенок в тельняшке, стоявший возле стеклянных дверей выхода-входа, вдруг громко рассмеялся и, показывая на него розовым кулачком, пронзительно закричал: «Дедка! Бежит!» Смущенная мама тут же вывела ребенка на воздух.

Геннадий Львович сделал вид, что ничего не произошло. Но его улыбка, обращенная к девушке, как-то сразу поблекла. Он спросил строгим голосом, что за картина висит над его кроватью, рассеянно глядя на ее очень светлые, «сливочные» волосы, красиво выделявшиеся на загорелой коже лица. Девушка уставилась на экран компьютера и не то прочла оттуда, не то что-то вспомнила сама. В общем, выяснилось, что картину повесили совсем недавно, а до того она лежала в подвале. Но реставрации не потребовалось. Сохранность оказалась хорошей.

– Да-да, хорошая сохранность, – нетерпеливо подтвердил Певзнер.

Девушка подняла на него глаза, неожиданно очень смущенные.

– Мы специально повесили к вам в номер. А вам она не понравилась, да? Можно убрать, если хотите.

– Да что вы, очень понравилась! – с горячностью, возможно чрезмерной, возразил он. – Но кто автор? Как она к вам попала? Вы, должно быть, знаете, что я искусствовед. Меня спрашивали о профессии в вашей анкете… Так вот, я занимаюсь искусством примерно этого времени, и мне интересно…

– Не знаю… – растерянно проговорила «сливочная», смешно и мило морща нос. – Как попала в подвал – не знаю. А автор…

Тут она вдруг оживилась:

– А вы сходите в наш музей! Еще не были? Новый директор организовал небольшой музей в прежней подсобке. Мы ее отмыли, покрасили… И еще я видела, что эта картина с дарственной надписью. На обороте написано, что автор дарит ее директору, первому директору, кажется, в 1953 году. Я сама видела надпись, когда мы с Николаем ее к вам вешали. А потом сменилось много директоров. И вот теперешний решил устроить музей, показать, как все это создавалось, как первый директор разбил парк… Это скорее интересно нам, обслуге, а не отдыхающим. Никто туда не ходит. Открыть вам подсобку? Ой, простите, музей…

Она опять страшно смутилась.

То, что она постоянно смущалась, его удивляло и даже как-то трогало. Современные бабищи-чиновницы давно уже не смущались. И лицо у нее было милое, и улыбка хорошая. Он представил, как она помогает долговязому унылому электрику Николаю вешать картину над его кроватью – получилось ужасно забавно («Николай, выше! А теперь левее, ближе к окну».) И не странно ли, что эта самодеятельная развеска, оказалась такой удачной? Так сильно задела его за живое?

Разумеется, он хотел поглядеть на новосозданный музей. Движение ключа – и его впустили.

Самый большой раздел музея (впрочем, это, конечно, был не музей, а развешанный по стенам архив с документами и фотографиями) касался времени первого директора. Его неотчетливо улыбающееся лицо на увеличенной старой фотографии висело прямо у входа. Под фотографией Певзнер прочел, что директора звали Соломоном Григорьевичем Краком и директорствовал он с открытия пансионата в 1948 году по 1953 год. Певзнер подумал, что бедный иудей скрывался в пансионате от бурь времени – бешеных поисков на государственном уровне талантливых и заметных «безродных космополитов» (эвфемизм евреев), но время его и тут настигло. Когда разразилось дело «врачей-убийц», он был, конечно же, выгнан с работы или даже арестован. У самого Певзнера обоих родителей вытурили с работы. И не по этой ли простой причине подаренный Краку прелестный пейзаж остался лежать в подвале? Но все эти захватывающие обстоятельства были вне представленных на стенах «документальных» свидетельств, что лишний раз показывало, как условна и шатка опора на документы.

На следующей фотографии лицо Соломона Григорьевича было уже более отчетливым, но Певзнера отвлек от созерцания этого интересного лица спутник, стоящий рядом с Краком. Подпись под фотографией гласила, что это и есть искомый Исидор Лапшин. Ура! Да, но почему же он был как брат-близнец похож на крупного академического функционера той поры, отмеченного всеми мыслимыми наградами, – академика живописи Степана Герасименко?!

Тот малевал вождей, смешивая лакейскую «красивость» с самой жуткой грубостью и хамоватостью письма, что сходило за особый «пролетарский шик». Певзнер, изучавший эту эпоху, хорошо знал его физиономию в круглых очочках, с узенькими нагловатыми глазками и маленькой головой рептилии на плохо выточенном теле.

– Никакой это не Исидор Лапшин, а Степан Герасименко! – вслух произнес наш искусствовед, – так он был изумлен и озадачен.

Но если лица казались тождественными, то картины отличались кардинально. По крайней мере, увиденный Певзнером пейзаж казался работой гораздо более свободного и артистичного живописца, чем угодливый и хамоватый Герасименко. Геннадий Александрович снова перевел взгляд на Крака, лицо которого излучало доброжелательность и ум.

«Вот нашел человек почти райскую нишу, разбил чудесный парк с лужайками – наши Елисейские поля, – не без зависти подумал Певзнер. – Может, напоследок все же не арестовали, а уволили “по собственному желанию”, что, конечно, тоже несправедливо, но какая уж тут?..»

Додумать мысль он не успел. К нему стремительно подбежала «сливочная». Она почему-то