О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

– Борис, – важно произнес Боба.

Впервые он назвал вслух свое полное имя. Возможно, его спрашивали не об этом, однако гость кивнул и заулыбался. Сверкнули на солнце белые зубы. Был он молод или стар? Были ли эти зубы искусственной челюстью, произведенной виртуозным американским дантистом, или же натуральными зубами молодого, нахального и смелого путешественника? Обо всем этом приходилось потом гадать, перебирая сочинения, комментарии, заметки, рукописи Владимира Набокова, а также просматривая его письма к сыну Дмитрию, оперному певцу, автогонщику, отчаянному авантюристу.

Мог же Дмитрий махнуть под фестивальный шумок в неведомую Россию и пуститься на поиски затерянной где-то в дремучем Перове материнской родни? Или это был сам великий маэстро, кудесник и маг, под чужим именем все же побывавший в ненавистной и безумно притягательной для него стране? Неужели он сумел преодолеть свой какой-то первобытный, иррациональный страх, словно новая Россия была уже областью Аида с мрачным Стиксом и безразличной Летой – местом, откуда не возвращаются?!

– Мяс-ниц-кая, Ки-ров-ская, – запинаясь, по слогам, внезапно произнес чужестранец все с той же ослепительной улыбкой.

Боба по случайности знал, что это старое и новое название одной московской улицы. Когда-то студенткой-медичкой там снимала угол его мама и однажды повезла Бобу показать этот огромный дом, где, по ее словам, проживало много известных художников. Дорога на автобусе и метро заняла у них больше часа в один конец. Еще они зашли в сказочную кондитерскую с чудесными запахами кофе и шоколада и съели по пирожному «картошка», необыкновенно вкусному. Воспоминание об этом путешествии было упоительным.

Но если чужестранцу нужна была Кировская (когда Боба повзрослел, она вновь стала Мясницкой), то гость на своем велосипеде заехал совсем не туда! Боба изо всех сил замотал головой:

– Нет! Не Кировская, не Мясницкая, это Перово!!!

Он обвел широким жестом открывающееся пространство и сам, точно впервые, удивился неказистости представшего взору вида. Ревущее огромными тяжеловозами Рязанское шоссе, окутанное клубами черного дыма, серенькая пятиэтажка с сидящими у подъездов кумушками и играющими на асфальте в классики малышней… Только площадка сбоку от их дома, где стоял мусорный бак, вся заросла травой и одуванчиками и радовала взгляд наивной прелестью.

К ним подбежала рыжеволосая Люська, его соседка по этажу, которую он про себя почему-то называл Люциндой. Она была старше Бобы на целый класс и поэтому его презирала. Бобе она казалась невероятно красивой. С двумя толстыми рыжими косами, всегда румяная, с нагловатым взглядом прозрачных глаз, она была быстрой, смелой и самостоятельной – качества, которые его безмерно восхищали.

– Что за чучело? – спросила Люцинда, беззастенчиво уставившись на чужестранца.

Тот тоже перевел глаза на Люцинду и прямо просиял. Улыбка стала еще шире и радостнее. Он вытащил из висящей на плече кожаной сумки большую конфету в яркой обертке и протянул Люцинде. Та проворно ее выхватила и, забыв поблагодарить, тут же убежала. Наверно, она опасалась, что какой-нибудь перовский хулиган отнимет подарок. А для Бобы эта восторженная реакция чужестранца на нимфетку-Люцинду стала впоследствии едва ли не главным доказательством того, что встретился он с самим маэстро.

Уже расставшись с московским гостем, Боба, толкаемый инстинктом, говорящим, что фантик может для чего-нибудь пригодиться (к тому же это был повод пообщаться с Люциндой), отыскал ее возле сараев и попросил конфетную обертку: «Понимаешь, я их коллекционирую». Но Люцинда показала ему измазанный шоколадом язык, нахально хихикнула и снова убежала. Скорее всего, она выбросила фантик где-то на свалке.

Странное дело, но эта детская влюбленность продолжалась у Бобы и во взрослом состоянии, когда Людмила Пентюхина уже не была нимфеткой, носила строгие очки и даже ее рыжие волосы, забранные сзади в небольшой пучок, как-то потускнели. Однако Бобу она по-прежнему не замечала. Между тем важнейшая в его жизни «нездешняя», как он ее называл, встреча, была отмечена присутствием Люцинды, что добавляло этой встрече терпкой, волнующей и даже какой-то невероятно интимной пронзительности.

Финальный аккорд – расставание с чужестранцем – подозрительно стерся из памяти, так что запечатлевшиеся в сознании вспышки могли быть и действительностью, и плодом неуемной фантазии. Как из какой-то далекой туманной области вырастала фигура незнакомца в огромной соломенной шляпе и черных непроницаемых очках. Прощаясь, он на миг их снял. На мальчика взглянули внимательные, растерянные, трагические и чуть озорные глаза кумира его последующих взрослых лет. Он властно произнес без всякого акцента:

– Запомни меня, Борис! – Взялся за руль велосипеда и скрылся в дымке воспоминаний. Только мелькнули зеленые гетры на загорелых ногах и белые кроссовки, тогда в Москве не виданные.

Но как гость мог ехать на своем велосипеде по ужасному Рязанскому шоссе с его ревущими большегрузами? Зачем оказался в Перове? Почему вспомнил о Мясницкой?

Все это осталось окутанным полнейшей неизвестностью.

Главный вопрос – был ли это кто-нибудь из семейства Набоковых, отец или сын – так и прошел через всю жизнь Бобы, любившего рассказывать друзьям о странной встрече, приключившейся с ним в детстве. Друзья начинали выдвигать предположения, и Боба комментировал каждое, так как успел продумать бесчисленное множество вариантов.

Возможная встреча с Владимиром Набоковым (Боба полагал, что это все-таки был он, а не Дмитрий) придавала какой-то очень важный смысл Бобиной довольно-таки заурядной жизни. Прихотью судьбы он оказывался единственным свидетелем пребывания Набокова в России, оставленной после революции и, по официальным свидетельствам, больше им никогда не посещаемой.

Да и сам писатель в свете этого приезда оказывался человеком подвига, если воспользоваться его собственным определением. И не потому ли, рассказывая об этой встрече друзьям, Боба краснел, волновался, сбивался с мысли, уходя куда-то в сторону неистово расцветших одуванчиков, своей безобразной, но чем-то милой хрущевки с гулкими коридорами этажей, где он играл с ребятами в вышибалы, рыжей и неописуемо прелестной Люцинды с коричневым от подаренной чужестранцем конфеты языком – снова и снова испытывая, вероятно, лучшие минуты своей жизни.

Попытка отождествления

Номер оказался приличным и, главное, просторным, да еще с балконом, выходящим в парк с высоченными соснами и солнечными лужайками. Искусствовед Геннадий Львович Певзнер собирался в этом пансионате немного поработать и одновременно отдохнуть. Над кроватью висела какая-то мазня. Он и не смотрел в эту сторону – столько повидал в советских домах отдыха и сдаваемых на лето подмосковных дачах жутких аляповатых самоделок под общим грифом «Дедушка баловался». Радовало в этой ситуации только одно, что довольно большая картина в тяжелой раме висела не прямо над головой, что было бы вполне в духе