О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

пансионатском ресторане тетушка со своей знакомой – она называла ее Миррой – села отдельно от Данилы, видимо не желая быть навязчивой. Он ловил беспокойно-восхищенные тетушкины взгляды. Мирра ела яйцо, уставившись в тарелку. А он время от времени украдкой на нее поглядывал, давая печальный урок своему разыгравшемуся воображению.

Увядшая кожа лица, не очень умело покрытая тональным кремом, чуть тронутые румянами высокие скулы, подкрашенные розовой помадой полные губы – все было подкрашено, подмазано, высветлено, так как нуждалось в омоложении. Да, и еще волосы. Нет, волосы вовсе не были старчески белыми и скучно приглаженными. Они вставали надо лбом черным панцирем, как у дикого зверя, словно эта Мирра до сих пор сохранила привычки подростка и хотела удивлять. И вообще, в облике этой далеко не юной особы Данила заметил множество подростковых черт – порывистые движения, вздыбленные волосы, какая-то примитивная «детская» косметика, бросающаяся в глаза, – словно из всех человеческих возрастов она выбрала этот и интуитивно ему подражала. Все эти особенности тетушкиной знакомой он отметил с веселой иронией: вот, мол, до чего доводит ненасытное воображение, которому опротивела скука обыденности и восторги принудительного туризма.

Но была и подспудная досада чуть ли не на тетушку, которая, заманив его в пансионат, не приготовила соответствующего «кадра». И тут как по команде свыше в ресторан впорхнула стайка молодых девиц в коротеньких юбочках или шортах. И тоже как по команде, но уже собственного инстинкта, все девицы повернули свои глупенькие мордочки в его сторону, что Даниле только прибавило досады. И это было не то. Душа уже не принимала никакой пищи. Кстати, из всего ресторанного меню он, поглядывая на тетушкину знакомую, выбрал самое бесхитростное – куриное яйцо. Странно, но съел он его не без удовольствия и даже пожалел, что в солонке не оказалось соли.

На лужайке перед рестораном Данила догнал тетушку с ее знакомой.

– Здесь есть неплохая библиотека, – проговорила тетушка и испуганно осеклась – вдруг она что-то не то сказала и Данила, с некоторых пор увлекшийся компьютерным программированием, обычных книжек больше не читает?

Данила взглянул на Мирру. На солнце ее увядшее личико неожиданно ожило. Бледность стала казаться подростковой прозрачностью, некоторая ассиметричность худой фигуры – подростковой угловатостью, а глаза и вовсе загорелись блеском жизни. Он подумал, что в его собственных глазах такого блеска нет уже давно. Его убивала, просто убивала предопределенность человеческого существования, его кричащая избитость. Ему хотелось вырваться, но как? куда? Вот сейчас и она посоветует что-нибудь здравомыслящее и до боли предсказуемое. Идите, мол, на пляж, в лес за грибами или отдохните с дороги. Но Мирра стояла молча, ожидая, пока тетушка пообщается с племянником.

– А вы куда? – спросил Данила их обеих с немотивированным вызовом.

– Мы за ягодами в деревню. И тут же съедим, – ответила Мирра и рассмеялась, да так беззаботно, словно ей было не… Сколько ей могло быть лет? Он в этом возрасте, если, конечно, доживет, смеяться разучится вовсе и будет молчалив и неподвижен, как мумия!

– Я с вами, – выпалил Данила все с тем же вызовом, внутренне издеваясь над самим собой. Но идти за ягодами в деревню, чтобы потом их с жадностью слопать, было все же лучше, чем лежать ничком на диване в приступе «космического отчаяния». В Венеции он провел за этим малоприятным занятием довольно много времени…

Возвращаясь из деревни, он тащил всю купленную клубнику – большой бумажный пакет. Местные старушки, взвешивая клубнику на механических весах, смотрели на него с жалостью. Он был худой, узкоплечий, со стоящими дыбом волосами (прическа напоминала Миррин «панцирь»). А местные ребята были все с широченными плечами, коренастые и наголо обритые. Хоть сейчас в армию! За клубнику заплатила тетушка. У него денег осталось очень мало, но он не хотел обращаться за помощью к родителям. В последнее время работа программистом на фирме стала ему настолько ненавистна, что он просто перестал туда ходить. В конце концов отец съездил за его трудовой книжкой. Данила и этого сделать был не в силах. Все «запрограмированные» автоматические действия ему опротивели. Но и делать что-то осмысленное он не мог. Отец смотрел на него с недоумением. Мать – с досадой и едва ли не с ужасом. В Венецию они его отправили с явным облегчением, а о приезде в подмосковный пансионат он их не оповестил.

Вообще-то, он был в душе поэт. В этом, должно быть, и таился корень зла. Поэт среди «тамбовских счетоводов» – была в его детстве такая песенка о веселом тамбовском счетоводе, не унывающем даже в пасти льва. Данила ощущал в себе, как Печорин, какие-то необъятные силы, а действительность предлагала мелочные, тупые и никчемные ходы. Все обычные жизненные тропинки казались ему тупиками и ловушками. Повторить путь родителей? Выучиться и жениться? Родить ребенка и получить от заботливого государства материнский капитал?

Какая пошлость!!!

Он очень бы удивился, если бы ему сказали, что и Онегин на пару с Пушкиным задумывался над этими вопросами…

Мирра с осторожностью, чтобы не помять нежные ягоды, взяла из его рук пакет с клубникой, пошла к себе в номер и через некоторое время вернулась с тремя щекастыми фарфоровыми кружками, полными клубники.

– Мытые, – сказала она Даниле. – Разрешается есть руками. Они втроем расположились на скамейке под соснами и стали поедать клубнику. Причем обе дамы ели прямо-таки с азартом и не обращали ни малейшего внимания на проходивших мимо отдыхающих. Правда, те тоже жевали что-то, на вид гораздо менее аппетитное, и бросали в урну возле скамейки то фантики, то кожуру.

Только что сорванная клубника оказалась невероятно сладкой и сочной. Данила мгновенно опустошил свою кружку.

– А искупаться тут есть где? – ленивым голосом спросил он у тетушки.

– Есть пруд, но мы на него не ходим. Вода очень холодная.

– Я не боюсь! – со смехом заявил Данила.

Тетушка вызвалась его проводить к пруду, а Мирра отнесла наверх пустые кружки и не показывалась.

– Что за Мирра? – спросил он по дороге.

– Смотри не влюбись! – Тетушка шутливо погрозила пальцем. – Она у нас русалка. И замужем, заметь, никогда не была. Заманит и бросит…

– Ей же… Ей сто лет в обед, – проговорил Данила с изумлением. – Как можно в нее влюбиться?

Тетушка вздохнула и промолчала. У стариков (так подумал Данила) вообще какие-то свои представления о возрасте и свои каноны красоты, абсолютно не понятные молодым.

– Она же сушеная вобла! – не унимался Данила. – Неужели ты, моя бесценная умная тетушка, считаешь ее красивой?

– Э, нет! – ответила тетушка с озорными интонациями в голосе. – Красивой я ее