О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

и взял за руку. Она на удивление крепко сжала его ладонь и повернула к нему лицо, блеснувшее в закатных лучах. Он оторопел: «внучка» оказалась красавицей. Лицо сияло таким счастьем, что ему захотелось зажмуриться.

Пожилая полная еврейка, складывая коврик, чтобы уйти с пляжа, сочувственно бросила им вслед:

– Подкормили бы женушку, профессор. Совсем она у вас худышка.

Он был безмерно горд, что ее назвали не дочкой, не внучкой, а женушкой, женой. Вероятно, и его лицо сияло счастьем, как у молодожена.

Оставшуюся неделю он провел в каких-то сонных грезах. Панические приступы отступили. Он знал, что в случае чего у него есть сильное и безотказно действующее лекарство. Но свои порывы он сдерживал. Ему казалось, что несколько раз ночью она скреблась в его дверь. Он не открывал, боясь убедиться, что это ему только кажется. При этом он понимал, что такого взлета чувств у них уже не будет. В тот раз оба были так разогреты своей паникой, что встреча обрела статус «потусторонней», произошедшей в раю уже после земной жизни. Так стоит ли мельчить эмоции? Но ночами он изнывал и мысленно призывал «внучку» к себе.

И только вечерами при почти непредставимом в Москве пылании ярко-красного заката они бродили по еще теплому прелестному бело-желтому песку побережья, всем напоказ взявшись за руки. Кое-кто из «летней школы» не без удивления их углядел. Поползли слухи о романе блистательного Ксаверия Абрамсона и дурнушки Зинки Гвоздикиной из провинциального саратовского музея. Жене Абрамсона все было обстоятельнейшим образом доложено в письме от общей знакомой. Правда, оставалось не вполне ясным, ограничивался ли роман этим эпатажным «хождением за руку» («Совсем как дети!» – возмущались и восхищались участники «летней школы») или же это было нечто угрожающее семейной стабильности.

За Зинкой следили в оба глаза, но она по ночам из своего номера, где были еще три «музейщицы» из Саратова и Ростова, никуда не отлучалась и спала на редкость долго и сладко, просыпаясь всегда со счастливой улыбкой на лице. Странной она была девицей. Говорили, что сирота, что воспитывалась деревенской бабкой, что заканчивала вечернее отделение какого-то заштатного педагогического института, где получила еще и справку о прохождении курса по истории искусства и что может преподавать этот предмет в школьном кружке. В музей ее взяли из жалости на какую-то ничтожную должность. А тут вдруг стала навязываться самому Абрамсону, как будто она ему пара.

При закрытии «летней школы» был организован банкет в ресторане на двенадцатом этаже гостиницы. Потом прощались. «Музейщицы» плотно обступили Ксаверия Константиновича, выражая ему свою признательность и восхищение. Зину Гвоздикину в этой толпе зрелых и модно одетых красавиц трудно было отыскать. Она стояла в сторонке, поодаль от самых ярких и шумных, прятала от всех пылающее лицо, словно у нее был жар и она на ногах переносила грипп. Одета была во что-то темное, безобразно портящее ее стройную фигуру, как будто ей пристала лишь пляжная полуобнаженность. Абрамсон не смотрел в ее сторону, но краем глаза не упускал из вида, думал о ней и был полон юношескими, восхитительными по своему накалу эмоциями. Спускались на скоростном лифте, тогда еще редкой новинке, летели как с горки. Он галантно пропустил «музейщиц» вперед и быстро взглянул на идущую позади всех «внучку», еще более ее задержав. Вниз ехали вдвоем, задохнувшись в безумном поцелуе, которого оба ждали, о котором мечтали. Внизу он нажал кнопку верхнего этажа и потом почти вынес «внучку» из лифта – так у нее закружилась голова…

Жена закатила Ксаверию Константиновичу грандиозный скандал. Но доказательств у нее никаких не было. Все прошло как «детские шалости» седеющего профессора.

Сам Абрамсон рвался в Саратов к милой «внучке», но дал себе зарок, что поедет, когда его прижмет по полной программе, когда никаких сил продолжать эту гнусную жизнь – с постоянной борьбой за свободное высказывание в глухом неподатливом общественном пространстве, с лежащими в издательствах неизданными книгами о художниках-эмигрантах, с полным непониманием близких – уже не останется. Да почти и не осталось. Саратов представлялся каким-то запредельным райским местом, как отъезд за границу для последующих поколений россиян. Он будет там в институте заведовать какой-нибудь кафедрой. Любой. Только для того, чтобы дураки им не командовали. В провинции ведь с его «пунктом», кажется, иногда берут? Ну, в порядке исключения? Или пойдет в музей, в местную газету, в библиотеку – куда угодно! Ведь у него будет самое главное, то, что в молодости ему не было дано, – глубокое и постоянно разгорающееся чувство. Он ждал встречи как награды и освобождения.

Между тем приехавшие из Саратова на московскую конференцию две сотрудницы художественного музея – бывшие участницы его прибалтийского семинара, – случайно встретив Абрамсона на лестнице, наперебой, с каким-то странным восторженным ожесточением, стали рассказывать ему о Гвоздикиной: «Помните, была такая на вашем семинаре в “летней школе”? Ужасно дикая, некрасивая? Так вот, она совсем спивается, и музейное начальство сделало ей последнее предупреждение…»

…Есть две версии завершения этой овеянной мифами истории. По одной, Зинаида Гвоздикина через некоторое время переехала в Москву и поселилась у какой-то дальней родственницы в не менее дальних Люберцах. Одно из столичных художественных издательств по рекомендации Абрамсона взяло ее в штат младшим редактором. Но об их романе уже не шушукались. Казалось, что все сошло на нет. Да и встречаться им было негде и некогда. Время бодро двигалось к перестройке, и Ксаверий Константинович с головой ушел в работу, публиковал острые и злободневные статьи об искусстве в самых массовых изданиях вроде «Огонька» и «Работницы». «Дикая» Зина с трудом осваивалась в Москве. В издательстве злословили, что она боится пешеходных переходов и на службу добирается двумя автобусами, игнорируя метро. В кругу искусствоведов считалось, что Абрамсон сделал для нее все, что мог, и даже сверх того.

Вторая версия – впрочем, не версия, а глухой слушок – просочилась в Москве из-за невнятного рассказа одного из непутевых, так и не защитившихся аспирантов Ксаверия Константиновича, в конце восьмидесятых случайно встретившего Абрамсона в рижском театре вместе с молодой дамой, восхитительно живой и привлекательной. К тому же невероятно стильной с этой ее задорной стрижкой-каре и в узком, «змеином» платье с пышными рукавами. В антракте (играли брехтовский «Кавказский меловой круг») аспирант к ним подошел. Даму звали Зинаидой Николаевной (совсем как вторую жену Пастернака, отбитую им у Нейгауза), и аспирант тут же в нее влюбился. Абрамсон с увлечением ему рассказывал о своей недавней поездке в Париж. «Так вот откуда такое классное платье!» – некстати пронеслось в голове