О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

должны были пожениться. Владу удалось-таки устроиться на стажировку (хотя он и не проходил по возрасту) – изучать экономику, коммерцию, право и еще кучу всяких чрезвычайно важных и престижных ныне вещей в Австралии. Что в этой Австралии могла делать Валя с ее русской филологией и плохим английским – было покрыто мраком. В ночных кошмарах все это представлялось как зона тумана – входишь и идешь часами в густом липком облаке, сквозь которое где-то что-то брезжит.

Ей забрезжила одна совершенно безумная идея. Только надо было успеть до Австралии, потому что в Австралии жизнь, скорее всего, подчиняется другим законам и течет по другим руслам. Там все продуманно, чинно, хорошо устроено и люди умирают только в свой срок в первоклассных клиниках. А эта идея была прямехонько из русской литературы и к Австралии, Европе, Америке отношения не имела.

Валя уже несколько лет как окончила столичный педвуз и с отвращением преподавала странный предмет, называемый литературой. Отвращение к преподаванию, к типовому школьному зданию, к школьному буфету, к журналу, к дребезжащему звонку на урок, к директору, к общему с учениками туалету (учительский был временно на ремонте), к педсоветам и прочее, и прочее было столь сильным, что, едва познакомившись у подруги с Владом и узнав, что он намыливается «за бугор», она сразу сказала: «Да, да, да» – даже раньше, чем он спросил. И лишь сказав, заметила, что кончики пальцев у него всегда потные, усы уныло свисают, волосы реденькие и как-то не блещет он умом. Или это в мужчине не главное? И еще… как это? Уши. Тут уж срабатывал филологический Валин навык – каренинские оттопыренные уши Влада ей постоянно мешали, словно это была какая-то постыдная черточка характера. Но делать-то было нечего, то есть в нынешней России делать было совершенно нечего.

Однако то, что Валя задумала, делать было нужно исключительно в России, столь нелепым, диким, неделовым все это должно было показаться любому разумному человеку с Запада.

Валя плохо поддавалась на агитацию – выработала иммунитет со школьных времен, – но ее можно было зажечь. И вот подумать только, ее зажгли! Вложили в ее упорный, цепкий, неотвязчивый женский мозг идею, с которой она теперь носилась как в детстве с любимой куклой – старым, потрепанным гномом.

И откуда пришло? Вот уж неисповедимы пути Господни. На ужаснейших курсах переподготовки учителей-словесников в жутком полуподвале с запахом погреба, где она обычно не таясь читала книгу, какой-нибудь переводной роман, в то время как другие изучали «Аргументы и факты» или даже «Московские новости», внезапно произошла «перемена декораций» («малая перестройка», как шутили курсисты) – и к ним явился не прожженный методист, бодро надиктовывающий готовые формулы уроков, а робкий, заикающийся, рыжий лектор, которого женская аудитория встретила дружным смехом и смеялась до тех пор, пока этот рыжий, заикающийся и робкий не произнес тихим голосом тему своей лекции: «Эротика у Пушкина».

– Готика? – предупредительно переспросила полная дама, сидящая впереди и исполняющая роль первой ученицы, подсказывающей учителю.

– Эротика, – прочистив голос, храбро повторил заика.

И тут зал притих. Значит, у хрестоматийного, обсосанного, переизученного Пушкина есть еще какая-то эротика? Любопытно.

Вале тоже было поначалу только любопытно. Но постепенно ею овладело иное чувство: она зажглась. Да-да, зажглась, потому что это была совершенно необычная лекция, лекция-размышление, лекция-исповедь, лекция – язвительный спор. Досталось в основном Достоевскому, который, по мнению рыжего оратора, «ничего не расчухал» (словечко Пушкина) в «Египетских ночах». Оратор утверждал, что «торг Клеопатры» для Пушкина вовсе не свидетельствовал об упадке нравов и потере ценностных критериев в Древнем мире. Поэт сам находил какую-то прелесть – предельную прелесть, повторил лектор несколько раз, – в одной ночи любви, не имеющей продолжения и вовсе не обязательно кончающейся реальной смертью счастливца. Смерть может быть метафорической, то есть все последующее мыслится как нежизнь. По мнению рыжего лектора, тут сказалось то чувство ограниченности времени, которое преследовало Пушкина. Он знал, что жить ему недолго, поэтому спешил, жил напряженнее, насыщеннее. И в результате возникла идея жизни, которая вся умещается в одну ночь. Причем жизни не бессмысленной, а освещенной любовью, приобретшей напряженность, красоту и трагизм.

Этот мотив лектор находил также в «Анджело», в истории взаимоотношений Пушкина и Долли Фикельмон, а в дальнейшем в русской литературе он был подхвачен… Но Валя не слыхала, кем он был подхвачен, – она зажглась. Вот что нужно было делать! Вся ее короткая жизнь представилась ей такой унылой и докучной, а дальше Австралия – длинный ряд обеспеченных, сытых дней с Владом. Времени у нее совершенно не оставалось. И спасти ее могла только Клеопатрина ночь любви, в которой и будет заключен весь смысл, вся красота, весь трагизм ее глупого существования.

Во всем этом было много заманчивого, страшного и неясного. Пугала тень проституции – там ведь тоже удовлетворяют свою страсть за одну ночь. Или там не страсть? А вдруг Пушкин говорил о бездуховном, чисто плотском вожделении? Или это был тот самый «поединок роковой», о котором писал Тютчев и где самое главное – одержанная победа? А что, если все-таки прав рыжий лектор и тут произошло уплотнение времени, его концентрация, вместившая целую жизнь?

Вопросов было множество. Они клубились и ветвились над Валиной упрямой головой, однако же не убавляли ей решимости: идея не нуждается в доказательствах, она сама может доказать, что угодно. Хуже было с практикой. Где найти такого, чтобы понял, оценил ее жертву? Ведь она же себе этого никогда не простит! И официанткой, обслуживая клиентов в сиднейском ресторане, будет еще внутренне ужасаться: как она дошла до такого, ведь всегда была невероятной скромницей. Или (кто знает?), разъезжая по парижским вернисажам и глядя на всех этих что-то из себя строящих субчиков и их дам, будет думать, что она совершенно другая и они, вполне буржуазные, сытые, довольные, уравновешенные, на такое безумство не способны…

Претендента не было. То есть полным-полно было вокруг всякой мелкой шушеры: бывших сокурсников, знакомых, неотступно названивающих именно в эти дни накануне ее свадьбы, словно они получали какие-то невидимые сигналы, сослуживцев по школе – завхоза, бравого отставного военного, сутулого физкультурника, за ней приударявшего, – но всё это было чудовищное не то.

О какое же это было кружение вихря в Валиной голове! И навязчивый голос нашептывал: «Успеть, успеть», – словно за пределами России ее и в самом деле ждала смерть и жить оставалось считаные дни. Мятущаяся Валина мысль все чаще почему-то возвращалась к рыжему лектору, прочитавшему на курсах переподготовки такую неожиданную лекцию. Она даже вызвала рукоплескания у видавших виды, замороченных