О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

перевела на русский фразу, что кто-то (видимо, автор письма) ни о чем не жалеет и вообще все all right, жалко только старого сарая (shed – это сарай или будка?) и пахучего табака (tobacco – это уж точно табак!). Странным показалось, что кто-то жалеет о такой ерунде: не о друзьях, не об оставленных книгах, а о каком-то старом сарае (или все-таки будке?), да еще о табаке (курильщик, наверное, жуткий). Разве там у них нет табака? Да еще, наверное, ароматнее, душистее!

Хотя ей рассказывали об одной старой тетке, которая просит прислать ей туда наши плохие лекарства: ей от них лучше, потому что она к ним привыкла.

Тут хозяйка ее пригласила к столу – чай пить. Занятно, но так уж вышло, что она здесь практически никого не знала или не узнавала. Случайно столкнулась в фойе кинотеатра с компанией из поэтического кружка, где занималась много лет назад, еще школьницей, причем всего несколько месяцев. Ее почти насильно затащили в этот дом, где хозяйкой была бывшая активистка кружка, ее она едва помнила, а остальных и вовсе не помнила – это все было давно и неправда. Но ее узнали, обрадовались, стали что-то вспоминать, даже какие-то строчки из ее плохих полудетских, «идиотических», как она их сама называла, стихов. И у нее не хватило сил отказаться от этого приглашения зайти «на минуточку». Все они были веселые, довольные, ухоженные и «состоявшиеся», одна она была неухоженная, все еще молодая и на грани истерики почему-то. В горле застрял ком, и чтобы его проглотить, хотелось крикнуть: «Не нужно мне вашего чая и ваших вопросов! У меня все равно ничего нет из того, что вы так цените и что положено иметь: ни степеней, ни поэтических сборников, ни детей, ни дачи, ни машины…» И какой-то очкастый из их поэтического кружка, которого она смутно помнила (или так только казалось?), вдруг сказал, придерживая дужку очков:

– И зачем я все это наживал? Все равно все к черту бросаю!

А хозяйка вдруг пулей выскочила в другую комнату, за ней – дети, муж и собака, опережая всех и радостно виляя обрубком рыжего хвоста.

– Это ведь Лиля? – некстати спросила она у очкастого.

Тот вздрогнул, нахмурился и подлил ей кипятку из чайника, ничего не ответив. При этом он все еще поглаживал дужку очков, словно задачку решал. И она поняла, что никто у нее ничего не спросит, не до того – все словно на поминках каких-то. И сразу расслабилась, выпила две чашки чая с шоколадными конфетами «Петушок», а потом пошла танцевать в середину комнаты с очкастым, который был совсем как тогда (правда, того она помнила весьма смутно), но только располневший и такой серьезный, что внушал ей робость. Какой-то ходячий Эйнштейн, и видно, что мозги постоянно в работе, напряжены, думают – не то что у апатичных и сонных юнцов в автобусах, на улицах, в метро. Раньше таких, как этот, она довольно часто видела в транспорте: они с ней встречались взглядом и, словно узнав, вздрагивали и смущенно отводили глаза. Теперь их давно нет – разъехались по городам и весям, где еще нуждаются в Эйнштейнах.

Танцевала она нескладно – несколько дней как натерла ногу, и нога болела. Сквозь шум и музыку прорвался чей-то голос, сообщивший о человеке, который уже забыл русский, пишет на английском и говорит с заметным иностранным акцентом. Все засмеялись, а она почему-то насторожилась, словно это ее как-то касалось. Очкастый, большой и серьезный, смутно напоминавший кого-то из поэтического кружка, вдруг прекратил свое не очень уверенное топтание вокруг нее и спросил с запинкой:

– Вы не Галя?

– Я? – удивилась она, скользя ногами по паркету и имитируя какой-то танец – видимо, африканский, по степени спонтанности.

Тут очкастый прямо-таки выдернул ее, как морковку, из кучки танцующих и куда-то поволок. От удивления она не брыкалась. В маленькой зашторенной комнате он еще и дверь прикрыл – стало совершенно темно. Ее соседка по этажу в таких случаях говорила: «А еще галстук надел!» Этот, правда, был без галстука, в вязаном свитере.

Очкастый подбежал к окну и приоткрыл штору – пробился желтый осенний луч. Помнила она его или нет? Профиль был похож на кого-то.

– Послушайте, вы же мне когда-то жизнь спасли! – выкрикнул он.

– Я не Галя, – пролепетала она. – Я совсем-совсем не Галя! Вы ошибаетесь.

Но очкастый был твердо уверен в своей правоте. Возможно, он помнил все-таки ее, но перепутал имена.

– А почему вы другая? А где косы? А худая почему? Я лежал тогда с воспалением в больнице и в бреду вспоминал… и стихи… А стихи-то вы пишете? Почему я нигде не встречал? Даже в самиздате?

Он сыпал вопросами, а она не знала, что отвечать. Да и к ней ли они относились? Что, если в кружке была какая-то Галя, которой она не помнит? Ведь у нее кос никогда не было, а у этой Гали они, возможно, были. Но стихи-то очкастый припомнил именно ее – «идиотические»! Сразу в фойе кинотеатра давай их декламировать. Смутил ее страшно.

– Вы знаете, – очкастый подошел к ней вплотную, – я сейчас снова того… уезжаю. А что, если вы меня опять спасете?

Он схватил ее руки и стал лихорадочно вглядываться, подставив их под луч, пробившийся из-за приоткрытой шторы. А она вырывала свои просиявшие золотом ладони – не такие уж у нее ухоженные ручки, чтобы их разглядывать. Маникюр облупился, отечественный лак совсем непрочный. А хороший импортный – безумно дорогой.

– А можно я?.. Да что за детский сад, черт возьми! Почему вы такая же? Вы что, не жили? Такая же дикая. И боюсь я вас так же!

– Жила. Почему же? – огрызнулась она. А сама подумала: «Разве это жизнь? Все как сквозь сон, сквозь туман, сквозь морок. Не заряженная энергией любви, не пробужденная безумным чувством, как и эти юнцы в автобусах и метро».

Ночью, засыпая, она думала, что бы ей такое вспомнить – побеззаботнее. И вдруг увидела совершенно отчетливо бревенчатые стены, грабли и лопаты в углу, ощутила запах сырости… Да это же сарай на их даче, когда еще жива была мама и они снимали летом целый дом в Подмосковье. С этим сереньким сараюшкой связывалось что-то самое-самое, словно туда ушла душа и там поселилась, а она продолжала жить без души. Рядом с сараем была разбита клумба, цветы сажали уехавшие хозяева, сдавшие им на лето свой дом. А ей достался единственный в мире аромат ярко-белых в темноте