О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

сам он был ну точно молодой садовник с картины Кипренского – высокий, ладный, с загорелым веселым лицом, одетый в рабочий зеленый комбинезон, ему невероятно идущий. Какой-то хороший дизайнер придумал эту простую одежду.

Шофер остановил грузовик, вышел и помог ей спуститься с ее дурацкой, все еще мокрой сумкой, набитой продуктами.

– Денег у меня почти не осталось. Только вот сорок рублей на автобус…

– Да не надо, – отмахнулся он. – Здесь, значит, отдыхаете, в Дубцах?

– Здесь, – сказала Лора немного испуганно. А вдруг он будет ее преследовать?

– Да не бойся, нет так нет, – он ловил ее мысли. – А жаль. Вот и сама расплакалась, я видел. Мужа, должно быть, боишься. Своего сухаря несъедобного!

– Никого я не боюсь! Все со мной в порядке.

Из дома, словно вызванный волшебными силами, внезапно вышел муж и остановился в изумлении. Лора, отбросив сумку в траву и привстав на цыпочки, целовалась с рослым парнем-шофером, который потом ее поднял и несколько раз покрутил вокруг себя. А она радостно повизгивала, как щенок. Шофер поставил ее на дорожку и увидел ожидающего у ворот мужа.

– Вот. Доставил в сохранности, – сказал с достоинством.

– Володя, у меня не было денег, и я расплатилась, как в одной романтической испанской балладе, – поцелуем, – сказала Лора задорно и немного смущенно.

Муж пожал плечами и вернулся в дом.

Четыре рассказа из старой тетради

Чужая жизнь

Когда-то он непонятным образом перепутал адреса. Друг попросил его зайти по такому-то адресу к товарищу Васильеву Ивану Игнатьевичу и передать ему пакет с рукописью. Друг был журналист, Васильев – редактор, в руки которого срочно должен был попасть материал. Но друг улетал вечером в Иркутск и попросил его, Сергея Александровича Антонова, преподавателя математики в старших классах средней школы, занести рукопись Васильеву по дороге домой. Это и в самом деле было где-то поблизости. Адреса Сергей Александрович не записывал: у него была превосходная память (особенно на цифры), к тому же, и друг это знал, Сергей Александрович, несмотря на молодость, правда, относительную (ему приближалось к сорока), был на редкость организованным человеком, все делал по расписанию, никогда не опаздывал и просьб не забывал.

Интересно, что ученики в школе его даже прозвали Хронометром. Он начинал урок строго по звонку и ни на минуту не задерживал школьников после истечения положенных сорока пяти минут, считая, что свободное время учеников надо уважать. Директор же, по мнению Сергея Александровича, не уважал не только школьников, но и своих коллег-учителей, загромождая перемены бесконечными учительскими пятиминутками. Но что бы ни случилось в школе, ровно в два часа пятнадцать минут Сергей Александрович покидал класс, учительскую или даже кабинет директора (во время очередной затянувшейся пятиминутки) и шел в школьный буфет, где брал булочку с маком и зеленый чай. Это было время его обеда, и он соблюдал его с педантичностью англичанина и неколебимостью античного стоика. Это обстоятельство создало ему славу во всем микрорайоне, и даже в РОНО о нем говорили: «А, это тот, который обедает…»

Но тут произошла какая-то странная, совершенно необъяснимая осечка, словно в механизме его памяти развинтился какой-то мельчайший винтик. И Сергей Александрович, не подозревая об ошибке, вместо одной улицы, где действительно жил редактор Васильев, пошел абсолютно по другой, названием ничуть эту нужную ему «правильную» улицу не напоминавшей. И совершенно спокойно, одергивая сзади темно-синий элегантный пиджак и быстро приглаживая светлые вьющиеся волосы, из-за которых старшеклассницы в него влюблялись, позвонил в нужную квартиру нужного дома (которые на самом деле были совсем не теми квартирой и домом и лишь формально совпадали с ними номерами).

На звонок вышла старая подслеповатая и глухая бабка, которая ничего из его слов не понимала и только тяжело вздыхала, затем подоспела средних лет женщина в грязном, с жирными пятнами, фартуке и с цветной, в голубой горошек, косынкой на голове, очевидно скрывающей бигуди. Его впустили в темный коридор, внимательно оглядели, с интересом и сочувствием выслушали. Тут же откуда-то из глубины квартиры появилась девушка – в такой же голубовато-белой косынке, из-под которой выбивались светлые кудряшки – с белесенькими ресницами и смешливым лицом, странно и трогательно напоминавшем лицо женщины.

Он помнит, что совал им обеим пакет с рукописью, они не хотели его брать и зачем-то потащили Сергея Александровича на кухню, где пахло жареной рыбой и важно расхаживал раскормленный черный кот. У этих незнакомых женщин в их неуютной, захламленной, душной кухне он пил чай с вишневым вареньем и все еще не терял надежды, что Васильев откуда-нибудь вынырнет, появится из недр огромного темного коридора, но того все не было, женщины же были ужасно бестолковы, непонятливы и, кажется, не слишком образованны. Старшая все время повторяла сладким голосом: «Кушайте варенье. Оно собственноручное». И от этого выражения его передергивало. Правда, девушка, с этой ее пугливой бледной физиономией, показалась ему довольно милой…

И вот получилось так, что друга он больше не видел и рукопись Васильеву тоже так и не отдал, хотя до отъезда у него было в запасе несколько недель и при желании он мог бы отыскать Васильева с помощью адресного стола и телефонного справочника. Но с Сергеем Александровичем приключилось нечто настолько другое, что нелепо был оглядываться на какую-то рукопись. Из-за скороспелой женитьбы (мезальянса, как считала мать) он рассорился с матерью, порвал отношения с семьей брата и очертя голову ринулся вместе с белесенькой женой в маленький городок, куда ее распределили в ее глупейшем электромеханическом техникуме. Но раз уж она его выбрала, он, как старший по возрасту, как преподаватель, как муж, наконец…

Потом уже выяснились две вещи. Во-первых, оказалось, что в городке вполне могли бы обойтись (и обошлись) без этого молодого специалиста. Во-вторых, оказалось, что сам молодой специалист не так уж и рвался работать по специальности и его готовность ехать по распределению объяснялась, скорее всего, желанием вырваться из когтей материнской опеки, пожить «на воле».

И вот потекла его новая жизнь в чужом, пыльном и провинциально скучном городке, в новой школе, где все казалось чужим и не хватало даже стычек с прежним директором, поднимавших его общественный престиж и самоуважение. Жизнь с малознакомой, почти не узнанной женщиной, которая, чем больше он ее узнавал, тем больше становилась чужой.

Иногда вечерами он прогуливался вдоль набережной – единственного места в городе, где было открытое вдаль пространство – и размышлял о своей жизни. Этим размышлениям аккомпанировал духовой оркестр, чьи ежевечерние выступления в парке были достопримечательностью