Шлюха - Нелли Аркан

чернели, это чернота змеиной крови, ответил мне отец, словно я задала ему вопрос, словно я сама этого уже не знала, потому что небо стало отвратительным из-за миллионов черных змей, да нет же, папа, ты ошибаешься, это всего лишь небо, бело-голубое, как платье Марии, ну да, правда, сегодня оно голубое, но все же в нем таится Зло, оно просочилось меж облаков, присмотрись внимательнее, оно там угадывается, оно повсюду, особенно в детских рисунках, особенно в детских головках, потому что позже ты тоже станешь змеей, ты не будешь на нее похожа, но ты ею будешь, будешь копошиться за видимостью голубого неба, но это же неправда, папа, это не может быть правдой, и мне стало грустно в том сне, потому что ничего уже нельзя было поделать, неизбежное зло свершилось, и когда я захотела показать ему другие рисунки, которые держала в руке, чтобы доказать, что в них нет никакого подвоха, они вдруг вспыхнули, луга превратились в пиратские корабли, на палубе которых люди убивали друг друга и бросали за борт, потом там подняли флаг смерти и море покраснело, а сквозь крики послышался гулкий глас, возвестивший, что все они прокляты, какой трагический сон, господин психоаналитик, в десять лет я и стала плохой, вот что надо из него заключить, это было началом конца, моего пути к блуду, моего падения, и на этом я себя убиваю, потому что все уже сказано, очевидное объяснять незачем, оно и без того всем понятно, как всегда говорят, когда хотят покончить с вопросами, и снова молчание и мысли о предстоящих покупках, и если я не стремлюсь больше говорить, если не хочу больше знать об этом, то потому, что мои сны слишком ясны, я страдаю от собственной связности и от жизни, которая дает мне слишком много ответов, и вообще, зачем мне психоаналитик, чтобы добавить веса моим рассказам, чтобы докучать самой себе словами, которые я не слушаю, потому что произносила их уже тысячу раз, понятия не имею, потому что мои родители не должны так легко отделаться, потому что я должна платить, и кому-то придется свидетельствовать против меня, потому что психоаналитики как раз для того и существуют, чтобы прощать и просить прощения, прости, дочка, прости, мама, но я не умею прощать, я умею только стискивать зубы все сильнее перед настойчивостью членов в моем рту, перед членом моего отца, который путается со шлюхами, и, как я предполагаю, отнюдь не с одной, потому что шлюха автоматически указывает на другую своим телом, которое по природе своей представляет собой другое, и, таким образом, они отсылают друг к другу члены своих клиентов, член моего отца, у которого стоит на любую женщину, кроме его собственной жены.

И поверьте мне, я предпочла бы видеть что-нибудь другое, кроме виновности и уродства, безумие, например, расстройство рассудка, которое объяснило бы все, почему я не могу не умирать из-за отставки моей матери, беспрестанно разыгрывающейся вновь и вновь, и из-за желания мужчин, которое тоже не иссякает, которое просто найдет себе вскоре другой предмет, если я останусь здесь, но, видите ли, я прикована к своим словам, к моей точке зрения со смертного одра, уж лучше бы мне потерять память, чтобы я смогла тогда кричать, чтобы больше не слышала этого, чтобы перекрыла это звуком, который уже не может быть темой для разговора, нужно, чтобы безумие наполнило мою жизнь неким заново воссозданным миром, без мужчин и без женщин, миром молитв и благочестивых жестов, безумного смеха и колоколов, где вполне можно было бы потеряться в набожности, под тысячью покровов, с деревянными четками вокруг шеи, я бы простиралась ниц, пока не стану всего лишь спиной, обращенной к моему богу, но теперь уже слишком поздно, эта жизнь уже не для меня, теперь, когда все обрыдло, это никогда не случится, призвание и безумие, завтра будет все то же самое, я пойду мимо витрин квартала, сплошь забитого модными магазинами, и не смогу не смотреть на то, что нам бросают в лицо, на скошенные глаза сотни девчонок, играющих в зрелых женщин, в купальниках или того хуже, с голыми грудями, которые заполонили собою все, и я не смогу не искать вокруг себя взгляд, который и меня делает такой, заставляет заполонить собою все, который возносит меня туда, где все могут меня видеть, а зачем меня видеть, спросите вы, а чтобы на меня вставало, на меня в купальном костюме, на груди, торчащие из-под мокрой ткани, видеть меня, чтобы исчезли другие, чтобы сделать из меня единственную, и оттуда я смогу наконец показать свое уродство, даже если вы не хотите о нем слышать, я покажу вам мои швы брошенной под кровать тряпичной куклы, даже если это будет некстати, я убью себя перед вами, повиснув на конце веревки, я сделаю из своей смерти афишу, которая размножится на стенах, я умру, как умирают на сцене, в гуле криков и улюлюканья.

И если я умираю еще до своего самоубийства, то потому, что меня убьют, я умру в руках какого-нибудь психа, задушенная клиентом, потому что скажу лишнее слово или откажусь говорить, сказать да, это правда, шлюхи лгуньи, грязные потаскухи, которые ослепляют других женщин, целыми толпами отрывая их от мужей и унося далеко, в перенаселенный и бессемейный мир, я умру, умолчав о том, о чем напряженно думаю, о том, что я способствую наихудшему, что есть в жизни, я проведу свою жизнь не желая ничего знать о внешнем мире, о стране чудес, которая все-таки существует, по ту сторону этой комнаты, которая расстилается, насколько хватает глаз, вверх и в стороны, стоит только дать себе труд взглянуть, я хочу сказать, по-настоящему, изо всех сил, прищурив глаза, чтобы не впустить сразу слишком много красоты, я никогда не спрошу о влиянии звезд на судьбу людей, о зависимости гастрономических привычек и роста костей, полной вырубки леса и наступления пустынь на города, я не увижу дикости Арктики, где с грохотом ломается по весне припай, где простирается тундра возрастом в три миллиарда лет, где красный мох цветет под подернутым слезой взглядом экологов, я бы отвернулась от морских течений, тянущихся по дну океанов, прокладывающих себе путь, не заботясь об эволюции нравов, об отмене смертной казни и о весенних перелетах ласточек, и если меня задушат в припадке бешенства, то потому, что о мою совершенно особую манеру безмолвствовать разобьется даже самая испытанная тема для разговора, это произойдет,