Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

длиной в несколько ярдов, с парочкой питейных заведений, мясной лавкой и жалкими лачугами, где вышедшие в тираж бывшие городские хищники обретали свой последний приют. Унылые, сырые ночлежки, населенные отбросами пролетариата – молодыми провансальцами, греками, арабами, итальянцами, мальтийцами, испанцами и корсиканцами.

Склизкий, заваленный мусором тесный закуток, в котором ютились лишенные надежды уродливые старухи, проститутки, спекулянты – а еще собаки и кошки, которые без устали гонялись друг за другом, – жалкая, гадкая карикатура на обитавших здесь людей. Самое сердце низменной пролетарской любви – смрадной, злобной, жестокой. Канава, которую вместе со всем ее зловонным навозом, плавающим как ни в чем не бывало на самой поверхности, город предоставил самой себе. Не ведающие ни о чем моряки, угодив сюда, лишались сотен и тысяч франков; следы самых хладнокровных и самых нелепых убийств вели – со всего квартала – именно сюда. Здесь был в ходу небольшой фокус со шляпой: ее вырывали у непосвященного из рук, а кончалось тем, что он, понадеявшись на непристойное продолжение, прощался со всеми своими деньгами, а то и вовсе с жизнью.

Белый парень подвел смуглого к одному из кабаков; внутри живо выстукивала популярный мотив пианола. Рядом дежурили двое полицейских. Один стоял на углу, другой неспешно прохаживался по переулку, поедая арахис. Из бара, ухмыляясь, вышел молодой мужчина в розовой пижаме, размалеванный, точно шут гороховый, и засеменил рядом с полицейским.

– Ou tu vas?[25] – вопросила неряшливая женщина, чья грузная фигура заполонила дверной проход.

– Coucher[26], – бросил ей через плечо полицейский.

Женщина зашлась, во всю мощь своих легких, хриплым гоготом, зарывшись кулаками в обвислые бока и вздернув на себе юбки так, чтоб видны стали похожие на столбы голые, бесцветные ноги. «Peut-être, peut-être… On ne sait jamais»[27]. И снова загоготала.

Зайдя в бар, флейтист заказал пива себе и своему спутнику. Женщина, обслужившая их, себе взяла бутылочку с чем-то вроде лимонада, и все обитательницы заведения столпились вокруг флейтиста, угощаясь тем же напитком. Флейтист сделал вывод, что пойло это дешевле пива, и с усмешкой сказал: «Наливайте!»

Но вот он собрался уходить – и ему приносят счет на четыреста семьдесят пять франков. Он кричит, что платить не будет. Это слишком много. Хозяйка показывает меню. Сорок франков за бутылку лимонадного непойми-чего. Флейтист говорит, что заплатить не может. Они пытаются отнять у него кошелек. Он держится за карман. Зовут полицейских. Являются те самые двое, что дежурили на улице, и говорят ему – мол, надо платить. Если он чем-то недоволен, то может подать жалобу в участок – потом. Флейтист показывает бумажник. В нем всего триста пятьдесят франков. Хозяйка забирает всё и велит донести остаток потом, когда появятся деньги. Полицейские ведут его к выходу, и один из них потихоньку подмигивает хозяйке, когда они переступают порог.

Пока флейтист рассказывал Банджо и Рэю о своих злоключениях, сзади под сурдинку подкрались, скрытые тенью невысокой пальмы, Денгель и Белочка. Белочка издал какой-то пронзительный звук и щелкнул пальцами, и флейтист испуганно вскочил.

– Да ты чего, лопух! – засмеялся Банджо.

Так с тех пор флейтиста и прозвали Лопухом.

– Хорошо бы тот парень, который сел на полгода, спалил тогда всю эту Канаву к чертям, – сказал Рэй.

– Да брось, дружище, – откликнулся Банджо. – С Канавой всё в порядке. Никого насильно не гонят трахаться в Жопном проулке. Пусть растут все цветы – так я считаю.

– Ничего себе цветочки! Что хорошего в том, Банджо, что люди, которые просто приходят сюда развлечься, – моряки, – в итоге непременно попадают в переплет? Вспомни, как полицейские развели этого парня. Это ведь преступление, взятка – как ни посмотри.

– Все канавные полицейские в стачке с бабами и maquereaux[28], – сказал Денгель. – Кое у кого из них там вообще свои прикормленные телки.

– Не может быть! – воскликнул Рэй.

– Ты что, с луны свалился? – воскликнул Денгель. – Полицейские тут такие же, как везде, разве что, может быть, еще худшие свиньи. Им платят по двадцать пять франков в день. Смекаешь?

– Нам стоит призадуматься, приятель, – сказал Банджо. – Гляди, Лопух какой довольный.

Усмешка Лопуха придавала выражению его лица нечто неизъяснимое.

– Ты на флейте играешь или что? – спросил Банджо.

– Да, пожалуй, что играю.

– Если хорошо играешь, ты мне пригодишься.

– Как это?

– А так.

И Банджо рассказал ему о своей затее с оркестром. Если он в чем и был уверен насчет этого города, так это в одном – здешние люди любят музыку. И при этом во всей Канаве ты в жизни не услышишь хорошей музыки. Если бы собрать ребят и играть классно – успех не заставит себя ждать. Но не такое уж это простое дело. Кто с инструментами – те подолгу в порту не задерживаются. Мальти вот играет на гитаре – а инструмента нет.

– А даже если бы и был, он бы тут же отдал под залог, – сказал Белочка.

– Будь уверен, если я добуду ему гитару, то прослежу, чтобы он этого не сделал, – откликнулся Банджо.

Лопух сказал, что у его друга Талуфы есть гитара.

– Серьезно? Отведи же меня к этому черномазому! Где он там затаился?

– Да на корабле же, – сказал Лопух. – Завтра получит расчет. Он меня у себя поселит, так что беспокоиться не о чем.

– А он совсем дурачок, да? – обратился Белочка к друзьям. – Вот почему ты всё просадил-то в Жопном проулке!

– Отстань от ребенка, Белочка, – сказал Банджо. – Ишь губу раскатал.

– Прямо как бабуин, – добавил Лопух со смехом. – Только вот «ребенка» ты откуда взял? – обратился он к Банджо. – На моего папочку ты не похож.

– Неважно, всё равно ты совсем зеленый еще, – откликнулся Банджо. – Короче говоря, думаю, мы можем вместе замутить это дело: ты с флейтой, твой друг с гитарой…

– У него еще рожок есть, – добавил Лопух.

– Правда? То, что надо. И я с банджо…

– Банджо! Так вот на чем ты играешь? – воскликнул Лопух.

– Конечно, на нем и играю, – ответил Банджо. – А тебе что, банджо не по нраву?

– Не по нраву. Банджо – это неволя. Это инструмент рабства. Банджо – это Дядя Сэм. Страна хлопка, массы, миссус и черной мамушки. В наши просвещенные, прогрессивные времена мы, цветной народ, должны уходить от всего этого. Надо играть на фортепиано, на скрипке, на арфе и флейте. А на банджо пусть играют белые, если уж им охота помнить всех певших для них Черных Джо и тот ад, в котором они заставили их жить.

– Всё это вообще ко мне не относится, ниггер, – сказал Банджо. – Я играю на этом инструменте, потому что он мне нравится. И «Черного Джо» я не играю. Я