Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

китаец; он поманил ее. Худой до крайности, безбедрый, он смахивал на ящерицу, и его гладкое тускло-желтое лицо хранило каменную неподвижность; взор, почти скрытый за диковинным, длинным разрезом, пылал яростью.

– Вот ведь любимец желтолицых богов, – воскликнул Банджо. – Девица-то шикарная!

– Никогда не интересовался белобрысыми, – сказал Талуфа.

– Посмотри-ка на нее и на этого милягу-китаезу. Она его боится.

Ни единый мускул не дрогнул в лице китайского юноши, когда девушка медленно, неохотно подошла к нему. Он стоял как вкопанный, пока наконец носки ее ног чуть ли не соприкоснулись с его, а лицо вплотную приблизилось к его лицу. Затем он сказал ей что-то, и губы его при этом едва шевелились, а когда она собралась что-то ответить и раскрыла было рот, китаец поднял колено и со всей силы ударил ее прямо в живот. Девушка взвизгнула и навзничь рухнула на тротуар.

На площади Де Ланш встрепенулся полицейский и поспешил вниз, ведя рядом велосипед; он собрался задержать китайца. Девушка немедленно поднялась, схватила молодого человека за руку и закричала на полицейского: «Оставьте его! Оставьте его в покое!» Быстро собрались зеваки, они глумливо хохотали, и полицейский ретировался в некотором смущении.

«Sale vache à roulette![32] – Парень-китаец, взяв девицу за шкирку, сказал: Ну пошли!» – и так и пинал ее до самой Канавы. И та, даже не пискнув, покорно пошла куда велено. Вокруг них стайкой приплясывали бледные детишки и со смехом кричали: «Китаезы! Китаезы!»

– Как она почитает и слушается своего господина, – сухо заметил Талуфа.

– Вот уж кто в Канаве настоящие казановы, так это китайцы, – сказал Банджо. – Всегда знают, где раздобыть приличный костюм, да еще расхаживают с таким видом, как будто они у себя дома.

Талуфа отправился ужинать в антильский ресторан. Банджо этот ресторан как-то невзлюбил и не пошел с ним. Талуфа обещал, что встретится с пляжной компанией после ужина в их любимом бистро на другой стороне Бомжатника, и там они поиграют.

Приверженность Талуфы движению «Назад в Африку» проистекала не только из согласия с идеями Гарви, но и из собственных убеждений, а также из склада его характера. В «Антильских» он обосновался потому, что гостиница, при которой и был этот ресторан, предназначалась главным образом для черных (хотя это не мешало маленьким канавным гомикам, которых приманивала сюда возможность разжиться опиумом, ошиваться тут и промышлять своим делом), и владела всем заведением негритянская супружеская чета.

Ресторан «Антильские острова» выходил прямо на Бомжатник. Он располагался в одном из самых узких, самых сырых, самых загаженных переулков, но стоило войти внутрь – и вас захватывала теплая, жизнерадостная атмосфера маленького вытянутого зальчика. Высокие узкие скамейки, расписные стены – всё это делало его похожим на какой-нибудь вертепчик в Гринвич-Виллидж. А если вы хоть немножко разбираетесь в вест-индской кухне со всеми этими блюдами из риса и голубиного гороха, рыбой, жаренной на кокосовом масле, и соусами, подкрашенными в красно-желтый цвет плодами растения аннато, то здешний вкусный пряный дух просто пленил бы вас.

Они играли бегуэн – мартиниканскую версию «бабника», или ямайского «бурра», или сенегальской «бомбы». Высокая, широкая в кости хозяйка начала танец. Лучащийся заряд так и исходил от нее, как пар от котла. Она танцевала с громадиной-сержантом, который ни на секунду не переставал что-то говорить на мартиниканском диалекте, и глубокий его голос словно бы обладал вкусом и цветом – сразу вспоминался неочищенный тростниковый сахар. Хозяйке нетрудно было занять главенствующее положение, и рядом с ней остальные девицы казались подтанцовкой. Глаз радовался слаженным движениям этого восхитительного джазового кружения, и ритм его отзывался приятным теплым щекотанием в крови Талуфы, который сидел там же и, причмокивая, доедал жареный рис с сосисками, сдабривая его бутылкой старого бордо.

Бегуэн, «бабник», бурра, бомба – что за дело до названия, ведь никогда негры не бывают такими прекрасными, такими колдовскими созданиями, как в этом великолепном выплеске примитивной, африканской энергии секса. В этом танце – тысячи движений на любой вкус, рисунок его так сильно зависит от индивидуального ритма каждого танцора и так мало от этикета и правил, и танец этот – ключ к гармонии африканской жизни…

Вместе с хорошенькой местной француженкой в ресторан вошла темнокожая арабка. Ее густые дразнящие волосы стояли торчком. Рот ее был похож на распустившийся колокольчик, на лепесток которого присела пчела, а взгляд, казалось, блуждает повсюду – такие подвижные глаза бывают только у арабов. С того самого вечера, когда она так громко заявила о себе на танцах под «Встряхни эту штуку», она где-то пропадала, а как раз сегодня вернулась в Марсель.

Талуфа видел ее впервые – и тут же потерял голову. Они переглянулись; в его взгляде был вопрос, в ее – незамедлительное согласие, и вот он вышел с нею танцевать. Они говорили на разных языках, но что за беда? Всё мощнее захватывавшее Талуфу переживание было красноречивее всяких слов. И к этому переживанию примешивалось еще чувство национальной гордости тем родственным сходством, которое существовало между ним и его партнершей, так что он даже прошелся во время бегуэна особой, по-королевски величавой африканской поступью…

Натанцевавшись, они сели вместе, и девушка захотела выпить игристого. Талуфа уже подливал в бокалы из второй бутылки, когда вошел искавший его Банджо.

– Ради всего святого! – заорал Банджо. – Ты что ли сегодня вообще не придешь играть, парень?

Не понимая, о чем речь, но догадываясь, что Банджо собирается увести Талуфу, девушка воззрилась на него с неприязнью. Она знала, конечно, что он из тех, пляжных.

– Перебьетесь сегодня без меня, – хрипловато ответил Талуфа своим глубоким голосом, рассеянно перебирая струны на гитаре.

– На хрен это всё, – сказал Банджо. – Ты же не можешь вот так всех кинуть. Пошли, подсобишь нам. У тебя потом вся ночь будет на эти дела. Рэй притащил с собой двоих белых, и я хочу сбацать им что-нибудь отпадное. Они англичане, могут нам пригодиться. Удача сама плывет в руки, тут клювом не щелкай. Эти помотались по миру, вроде нас с тобой и Мальти, они в белой Европе этой самой все стоящие места знают.

– Но у меня тут дельце позавлекательней, – возразил Талуфа.

– Послушай, чувак, скажи ей, что вы увидитесь позже. Я с ней всё улажу. Это же Марсель. Всё может подождать, только само Время не ждет, хватает как есть тепленького.

Отвоевать Талуфу у девицы было непросто, но Банджо проявил всё свое красноречие, пообещав вернуть его в «Антильские» в целости и сохранности, и наконец преуспел.

– Вернешься, без дураков! – повторила она, когда Банджо уже открыл дверь.

– А ты прям по уши, да? – заметил Банджо, когда они шли через Бомжатник.

– Как есть