Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

– Значит, тебя еще и на пустом месте развели! – воскликнул Белочка. – Бог ты мой! Бабуины в твоем родном буше – и у тех больше соображения! И что ты теперь намерен делать?

– Я не знаю, – сказал Талуфа.

– Не знаешь?! – переспросил Белочка. – В тюрьму ее засади! В кутузку! Ты что же, позволишь этой черной шлюхе отнести всё баблище своему белому сутенеру, пока мы на пляже лапу сосем? Засади, говорю.

Насчет полиции Талуфа сомневался. Мальти был к произошедшему безразличен, Имбирёк же горячо советовал махнуть на всё это рукой.

– Тебе стоило оставить деньги у нас. А теперь, когда они так и так у нее, вот уж ни к чему связываться с полицией. Надо проявить великодушние.

– Срать на такое великодушние! – заявил Белочка. – Встретил такого же мудилу, как ты сам, и теперь воображаешь, будто все на свете лохи вам под стать!

– Я не хочу, чтобы девушка моей расы отправилась под арест, – сказал Талуфа.

– Иди ты в жопу со своей расой! – заорал Белочка. – Шлюха и есть шлюха, неважно, розовая она или голубая. Нет никакой нужды ее арестовывать. Просто попроси полицейского, чтобы достал тебе обратно твой куш, а как получишь деньги – пусть отпускает ее на все четыре стороны.

Но Имбирёк, единственный из них, кто был в состоянии вразумительно изъясниться по-французски, отказался идти на поиски полицейского.

– Дайте дерьму существовать, – сказал он. – Оно всё равно скоро окажется в сточной яме. А когда с ним разделаются канавные акулы, то передадут дальше, в море, родичам.

Белочка уговорил Талуфу пойти вместе поискать полицейского. «Не обязательно ее упекать за решетку. Вернешь деньги, и баста».

Они отыскали полицейского и потащили к Имбирьку на переговоры. Имбирёк всё перевел, но отправляться на поиски девицы они с Мальти не желали.

– Распугаете всех канавных акул, – потешался Имбирёк.

– Не дожд’тесь, – заявил Мальти. – М’ня вся эта м’люзга не ‘нтересует. Я личн’ стою се, про ‘ыншую матьемантику кум’каю.

– Золотые твои слова, – зааплодировал Имбирёк. – Высшая математика здесь заключается в допущении цикличности ситуации. Вот если бы ты, Белочка, был сейчас на месте той шлюхи…

– Ты, мудозвон гребаный, язык без костей, – выругался Белочка. – И я еще, по-твоему, должен себя на ее место ставить? Думаешь, раз я на пляже оказался, то я и делать всё буду так же, как ты? Сам себя ставь на ее место!

Он ушел вместе с Талуфой и полицейским. Он знал дом в одном из верхних переулков возле Бомжатника – там и жила алжирская девушка. Они вытащили ее из постели. Перерыли всю комнату. Ничего не нашли. Она притворялась, что озадачена их нашествием, и притом весьма неприятно. Она ушла от Талуфы, уверяла девица, потому что тот уснул! Белочка уговаривал Талуфу, что девицу надо взять под стражу, но Талуфа отказался и попросил полицейского оставить ее в покое.

Когда они вернулись на набережную к Имбирьку и Мальти с пустыми руками, Имбирёк уселся прямо на тротуар и заунывно протянул:

– А я так и знал, что вы ни шиша не найдете. Если девка сматывается, то уж бабло-то она сбагрит сутенеру, а тот перепрячет где надо.

– Я пошел к себе в гостиницу, – сказал Талуфа. – Устал.

Рассвет только приподнимал вуаль ночи над лицом Канавы, окрашивал тени серебристо-голубым, высвечивал угрюмые фасады борделей и бистро, серый гранит Мэрии, рыбный рынок, рыбацкие ялики, плывущие еле-еле прогулочные кораблики. Только над каталанскими банями горизонт уже залился красновато-рыжим румянцем. Мягкий ветерок, точно мановение чаячьей стаи, грациозно, наискосок вплывал в угловатые объятия обнесенного стеной Старого порта.

– Пойдем-ка на волнорез отоспимся, – сказал Имбирёк и зевнул.

X. Истории

Пляжная компания сидела в сенегальском кафе. Было за полдень, дождило. Рэй пытался раскачать кого-нибудь из сенегальцев на истории – вроде сказок о Братце Кролике или вест-индских – об африканских зверях. Но сенегальцы не желали ничего рассказывать. Банджо прямо объявил своим, что Рэй – чернокожий писатель; сам он очень гордился таким другом. А сенегальцы узнали об этом от Денгеля и с тех пор относились к Рэю немного подозрительно: наверное, опасались, что он выставит их на посмешище, будет ехидничать над их жизнью – мол, по сравнению с американскими неграми они сущие дикари, карикатура.

У самого же Рэя не было привычки походя бряцать собственными литературными наклонностями, выставляя их напоказ в повседневной жизни – жизни, которую любил вбирать каждой клеточкой; опыт научил его, что в большинстве своем обычные люди, как и необычные, страшась или, напротив, надеясь превратиться в литературных героев, в присутствии писателя начинают вести себя неестественно, пытаются предстать в той или иной роли. Дело было не только в скромности – просто, отказавшись от писательской «таблички», он сам куда свободнее наслаждался жизнью. В мире красующихся друг перед другом павлинов – там «табличка» вполне могла сослужить хорошую службу, это ему давали понять не раз. Но здесь совсем другое дело. Когда он оставался один и садился за работу, то погружался в какое-то безотчетно-счастливое состояние – и таким же невыразимым счастьем наполнялась его жизнь, когда он был просто одним из этих парней, играючи справляющихся и с работой в доках, и с обильными возлияниями. Банджо был уверен, что остальные отнесутся к писательству Рэя так же легко, как он сам относился и к этому, и ко всему остальному. Но вот насчет Лопуха, например, он ошибся.

– То есть ты хочешь сказать, что напишешь про то, как парни нашей расы живут вот этой всей здешней канавной жизнью, а потом опубликуешь? – говоря о неграх, Лопух старался не использовать слова «негр» или «черный», а говорил «мужчины нашей расы», «женщины нашей расы» или просто «наша раса».

– Ну да, – отвечал Рэй. – В Канаве самое интересное – это как раз жизнь черных ребят.

– Но белые уроды твою писанину используют против нашей расы!

– Пусть белые уроды идут на хрен, и ты с ними. Я пекусь о нашей расе не меньше тебя. Мне ненавистно то, как белые помыкают ею, плюют на нее, потому что это прекрасная раса, полная любви к земле. И если надо за нее драться, я буду драться, но если я пишу историю – она будет такая, какие мы сами – черные, коричневые, белые, и я буду рассказывать ее ради нее самой. Вы можете слушать, а можете не слушать – если я настоящий рассказчик, то мне вообще до лампочки, какого цвета лица у тех, кто слушает, и у тех, кто не слушает: я просто