Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

– Ты принца Уэльского отродясь в глаза не видал, ниггер, – вмешался Белочка.

– Видал-видал. Он два раза смотр нашему полку проводил. Солдатики от него прям кипятком писали.

– Ну и какой он?

– Какой? Ну, принц Уэльский, самый-пресамый. Как огурчик.

– Я м’тался не ‘ньше твоего, Б’нджо, но я т’кие р’скошества только н’ к’ртинках в’дал, – с восхищением выговорил Мальти.

Банджо продолжал:

– Нам прислуживало шесть парней, все как один разодеты, точно белые джентльмены на балу. Народ! Я в жизни не видал, чтоб так на стол накрывали, один раз только – когда работал на яхте у миллионера. А когда поужинали – прыг в авто и поехали на Монмартр. И вот это был всем Монмартрам Монмартр: и тебе «Парадиз», и «Табарен», и «Ша Нуар», и «Мулен Руж». И повсюду – белые с ниггерами. Но мой белый был вообще без тормозов. Ни один чернокожий без выпивки не остался, ни в едином баре – угощал всех, кто соглашался за него выпить.

Рассвет мы встретили в одном из самых шикарных питейных заведений Парижа, чистый блеск. И всё вокруг было для меня одного. И в остальных местах было то же самое. Они все существовали для одного меня. Белый юнец не упустил ни единой мелочи – заплатил за всё.

– Невероятно, – у Белочки глаза вылезли из орбит.

– За всё, говорю тебе.

Банджо продолжал:

– Этот малыш был просто мистер совершенство, и при этом такой миляга, такой искренний, вы даже не представляете. Честное слово, если бы не линия Мейсона-Диксона, да эта светлая кожа – лучшего товарища для путешествий мне не сыскать. Еще раз говорю – заплатил за всё, за что только можно было, ни от чего не отбрехался, и не было там больше никого, кто бы вот так же за всё платил. И да, спать мы хлопнулись вместе, и хотите верьте, хотите нет, а я не вру: ничего не было, только дрыхли на одной койке, и всё. И наутро, прежде чем исчезнуть, вручает мне тысячу франков и спрашивает, кто, по-моему мнению, величайший народ на земле. Я отвечаю, мол, как по мне, так французы. Нет, говорит, не они. Ниггеры – величайший народ на земле.

– Он так и сказал – ниггеры? – вскричал Лопух.

– Ну, не совсем. Он сказал – цветные.

– Что ж, вам всем тоже не помешало бы научиться говорить «негры» и «цветные» вместо «ниггеры» и «черножопые», – заметил Лопух. – Если мы сами себя не уважаем как расу – чего же ждать от белых.

– У нас у самих всё путем, – сказал Банджо.

– А вот и не путем. Мы должны прекратить называть друг друга этими рабскими кличками.

Банджо принялся насвистывать «Встряхни эту штуку». Потом вдруг прекратил и повернулся к Рэю.

– Ну что скажешь про мою историю, годится для большого полотна?

– Первый сорт.

– Что ж, хорошо. Давай теперь используй что глянулось.

– У меня самого тоже был кое-какой опыт, – сказал Рэй. – Не такой, конечно, сногсшибательный, как у тебя, но, если ребята не прочь послушать, я расскажу.

Никто не возражал. Рэй заговорил:

– Сам я в Париже был года, пожалуй, через три-четыре после Банджо. И вот эта нищебродская здешняя жизнь – там было всё точь-в-точь то же самое. Я в основном ошивался в богемном квартале, где было полным-полно американцев и англичан – эдаких птичек Божиих, а еще высоколобых интеллектуалов, которые без умолку рассуждали о книгах и живописи.

Мне самому больше были по душе менее космополитические кварталы. Но я остался без гроша. А американцы, как пьянствовать начнут – да ни у кого в мире шире нет души. Да вы сами, ребята, знаете – и знаете, что за границей они частенько на такое для нас расщедриваются, на что дома в жизни бы не посмели.

– Это правда, – сказал Банджо. – Из какого-нибудь пирсона плантации ниггер завсегда деньгу вышибет – потому как тому стыдно: мол, как это ниггер будет думать, что у меня карманы пустые.

– Словом, – продолжал Рэй. – Я перехватывал кое-что у американцев, и время от времени меня приглашали на какие-нибудь роскошные харчи. Но случалось это всё-таки не каждый день. Иногда на меня что-то находило, и в раздражении я отказывался от приглашений – мне претило есть в окружении людей, которые платили за мой обед. Помню, как-то раз я подавил в себе эти чувства и меня чуть не вырвало в какой-то изысканной едальне. А иной раз я по полдня пьянствовал с какой-нибудь развеселой компанией, душевными такими ребятами, и всё ждал, когда же они предложат чего-нибудь перекусить. Но они под конец выдыхались и думать обо мне забывали. Богема – они, знаете ли, многие такие. Да конечно, знаете. Они целое состояние с вами пропьют, а вот поесть купить – ни за что в жизни, и если попросишь – дудки, скажут: попрошайка, не чета им, не годишься для их богемной компании.

Зная всё это и зная собственный нрав, я понимал, что пока не найду работу – Париж мне заказан. Был у меня друг из числа латиноамериканских художников, и он предложил мне работу – позировать. В Париже не так-то просто найти чернокожего натурщика. Мне следовало позировать в одном училище, где было множество английских и американских студентов, в основном девушек. И картина, для которой я позировал, была презанятная – мне полагалось в обнаженном виде стоять на небольшом возвышении с толстым длинным посохом в руке, а у моих ног подобострастно ютилась хорошенькая голая парижанка.

Хозяйка студии была северянка, из Скандинавии. Мой друг-художник сказал, что она беспокоится, приглашая на работу меня, – дело в том, что в классе много американцев. Никто не платит за обучение так исправно, как американцы, а раса у меня дикая, необузданная – смогу ли я вести себя как подобает?

Мой художник за меня поручился. И вот я иду на работу, держу себя строго в рамках подобающего поведения. Всё идет как по маслу. И если меня спросить – никто и не пытается выбить меня из роли самого благовоспитанного человека в студии. Студенты – лица у всех спокойные, серьезные – подходят, мерят меня во всех местах, чтобы правильно выстроить перспективу, безо всякого смущения прикасаются ко мне, если им нужно переместить меня как-то иначе к свету или слегка изменить позу.

Дело шло как нельзя лучше. Скоро студенты начали вежливо заговаривать со мной. Они все были такие ярые приверженцы прогрессивных взглядов. Кто-то спросил меня, видел ли я африканские скульптуры. Да, сказал я, мне они