Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

крепко сжатые, постоянно подергивались – но едва уловимо, так что невнимательный человек и не заметил бы. Ранен он не был, но провел некоторое время в плену, и переживание это сделало его немного нервозным – и, пожалуй, еще более занимательным. Ему нравился джаз и нравилось, как джаз играют негры.

Друзья признались Рэю, что они просто бродяги. Он им не поверил – решил, что они просто позеры, вполне состоятельные, которые балуются нищебродской богемной жизнью. Но вскоре они его убедили. Их призвали на фронт совсем молодыми, в последний год войны, и теперь, когда с войной было покончено, они были не в состоянии ни заинтересоваться хоть чем-нибудь в жизни как следует, ни утихомириться и заняться повседневными делами. Как ни крути, а были они самые что ни на есть джентльмены-бродяги. Побирались они по всей континентальной Европе: в Неаполе, Генуе, Барселоне, Бордо, Антверпене, Гамбурге, Берлине и Париже.

С того вечера, когда Банджо играл для них, они успели смотаться в Тулон к приходу австралийского корабля и там разжиться двадцатью фунтами – попрошайничали, да еще показывали пассажирам, где в этом любопытном матросском городе обитают проститутки.

Как ни удивительно, крупные торговые порты и города они предпочитали популярным курортам. Темные делишки их не интересовали. Как и вся пляжная компания, они были честными бродягами.

Рэй восхищался костюмом британца – тот сидел как влитой.

– Вот вам верный способ раздобыть деньжат, – говорил британец. – Одевайтесь хорошо и говорите как джентльмен. Вам или отвалят порядочный куш, или не дадут вовсе ничего – но обращаться как с нищим не станут. Американцы – хорошие ребята. А вот англичанина, если подход найдешь правильный, сможешь подцепить только за границей, дома – ни за какие коврижки.

Мимо как раз проходил здоровенный англичанин – и приятель Рэя сказал:

– Минутку, пойду его перехвачу.

Он догнал его на углу. Турист, очевидно, был смущен, что на улице у него выпрашивает деньги соотечественник, и, явственно избегая смотреть тому в лицо, протянул пять франков. Купюра повисла в воздухе, а джентльмен-бродяга, не удостоив ее взглядом, холодно требовал более существенную сумму. Что-то из сказанного заставило здоровяка густо покраснеть; торопливо оглядев юнца с головы до ног, он вытащил из бумажника фунт и вручил попрошайке. Юноша принял деньги и поблагодарил его в выдержанной, учтивой манере.

Вернувшись к Рэю, британец процедил с презрением:

– Жирный ублюдок. Пытался мне всучить пять франков, – неугомонная линия сжатых губ нервно дернулась. – Пойдемте выпьем.

Они свернули на Каннебьер. И в голове у Рэя вдруг зазвенела старинная мелодия:

Так поступают все…

В первый его год в Америке этот танцевальный мотив так и играл у него в крови. Только и разговору, что про чарльстон да про блэкботтом! Для разминки они и вправду ничего, но для настоящей джазовой джиги, когда черный парень и девчонка готовы как следует поплясать и пошуметь, – что такое чарльстон и блэкботтом по сравнению с тарки-трот!

Просторная танцевальная площадка над продуктовой лавкой в одном армейском городишке. Поденщики, носильщики, чернокожие студенты и солдаты, шлюхи-мулатки – все качаются из стороны в сторону, танцуют «Эту штуку» так близко друг к другу: тарки-трот, банни-хаг, беар-энд-дог, – а черные музыканты в исступлении играют и поют:

Так поступают все…

Поступают прямо сейчас…

Рэй и британец устроились за столиком на террасе кафе, что на углу улицы Республики и Портовой набережной. Ниже по Каннебьер, словно разлившаяся река, несся поток уличного движения, чтобы налететь на изгиб гигантской гавани-подковы – весь город опирался на нее своим весом – и помчаться дальше, по другую ее сторону.

Всё кругом было исполнено веселой сумятицы: торговцы с аляповатыми безделушками, греки и армяне – разносчики арахиса и булочек, рыбаки, громко предлагающие моллюсков, бездельники в синих робах, дополненных яркими кашне и кепками, длиннорукие сенегальские солдаты в хаки, кое-кто – в красных фесках, зуавы в экстравагантной арабской форме, изувеченный силач в цирковом трико, экскурсионные лодки, увешанные ярко раскрашенными знаками и флажками, впритирку покачивающиеся у причалов, – всё соединилось, смешалось в этом великолепном тигеле.

Официант принес им два полных до краев стакана с прохладным оранжадом. Пока они его смаковали, одна из многочисленных окрестных девиц притормозила возле их столика и сказала британцу пару слов.

– Fiche-moi la paix![37] – резко оборвал он ее.

Девушка пожала плечами и пошла дальше, усердно работая бедрами.

– Чертова девка! Решила, раз я провел с ней прошлую ночь, можно теперь ко мне вязаться. Пускай бы в Лондоне попробовала!

– Да не говорите, – откликнулся Рэй. – То-то мы, как вернемся в Америку, начинаем шляпу перед всеми подряд снимать.

– Не люблю демократии в том числе поэтому.

– Вот, значит, как вы к ней относитесь? – фыркнул Рэй.

– Да, в этом я с вами не могу согласиться. Вот хотел бы я разговаривать с этими девицами так же, как со всеми прочими, – так они же сами и не позволяют. Классовая сознательность у них, понимаешь ли.

На смену кокотке явился Банджо.

– Здорово! – сказал Рэй. – Как клюет?

– Чудненько, приятель, просто шик. У меня всё в ажуре. Ты на меня глянь только!

– Так держать, малыш.

Банджо потрясающе выглядел в костюме цвета какао, темно-серой фетровой австралийской шляпе, которую купил в Сиднее, желтом шарфе, завязанном на груди. Снова Банджо надел его к месту.

Неразлучная с блюзом хандра крепко разбила Талуфу после его маленького подвига во славу расы – заслуживающего, казалось бы, всяческих похвал, но обернувшегося столь катастрофическими последствиями, – и вскоре он отбыл в Англию. Но до отъезда Банджо уговорил Талуфу выкупить у Mont de Piété[38] свой костюм и «занял» у него немножко деньжат до следующей встречи – в жизни пляжных парней и моряков подобные неожиданные виражи судьбы воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

– Садитесь, выпейте с нами, – предложил белый.

– Время не ждет, шеф, – ответил Банджо. – Мне надо на пирс «Доллар лайн». Там корабль. А ты, друг? Идешь? Я тебя искал. Ребята меня заждались в Жольет.

– Конечно, иду, – сказал Рэй. – Хотите с нами? – обратился он к своему белому приятелю.

– Нет уж. Далековато. Да этот причал вообще у черта на куличках. Выпейте с нами, Банджо, прежде чем идти. Пойдемте вон в это небольшое кафе на другой стороне улицы. Там в баре нас быстрее обслужат.

Все трое поспешно двинулись к кафе, продолжая беседовать. Они взяли три бокала белого вина. Британец расплатился пятифранковой купюрой. Получив сдачу, он сказал барменше, что его рассчитали неверно.

– Comment?[39] – переспросила она.

– Comment? Я сказал, что позавчера платил за бокал белого на пять су меньше. И я знаю, что цена с тех пор не