Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

прочную и материальную, как каменная стена. Я был там, когда марка взорвалась, точно бомба, и можно было подбирать на улицах купюры – их просто побросали на тротуар за ненадобностью. По всему Берлину работали обменники – некоторые на скорую руку соорудили прямо на улицах. Я видел американцев, беззаботных, как негритянский оркестр, – перед лицом нищеты, глядящей на них из каждого угла, они выстраивались в длиннющие очереди к этим обменникам, хотели обменять свои доллары. И всё равно явной враждебности к иностранцам, как в других местах, в Германии я не видел.

Когда я туда собрался, французские черные войска как раз стояли на Руре. Против них развернули целую пропагандистскую кампанию, и ее поддержали и американцы немецкого происхождения, и южане, которые на негров зуб наточили, и ваши английские либералы, и социалисты. И самая главная глупость с этой пропагандой была вот в чем: никто ни слова не говорил про то, что негров-призывников, этих невежественных полудикарей, используют как мясо – чтобы выполняли всю грязную работу в борьбе одной победоносной державы с другой; нет, все разливались соловьями про негритянскую сексуальность – эта необъяснимая навязчивая идея у белых засела в мозгу, как огромный жужжащий шмель. Друзья-белые пытались отговорить меня соваться в Германию, но я всё равно решил ехать.

И скажу вам откровенно, таких обходительных белых людей я в жизни не встречал. Я проехал всю Пруссию от Гамбурга до Берлина, Потсдам, Штеттен, Дрезден, Лейпциг и ни разу не столкнулся с нелюбезностью, не говоря уж о враждебности. Может быть, где-то в подтексте она пряталась – но я ее не чувствовал. Я заходил в кафе и в кабаре на Фридрихштрассе, на Потсдаммер-плац, в Шарлоттенбурге и просто чудесно проводил время. Я свободно ходил повсюду. Никогда в жизни, ни в одном городе не чувствовал я себя в бедных кварталах так спокойно, как в Берлине и Гамбурге. Однажды я зашел купить рубашек – заметил, какие многообещающие ценники в витрине. Когда продавец выписал мне чек, я увидел, что цену он прописал больше указанной там, и возмутился. Он позвал управляющего, и тот так извинялся, что мне даже неловко стало. «Это не наша вина, – говорил он. – Таков закон. Иностранцы платят на десять процентов больше». И залился краской – как будто ему стыдно было за такой закон. И всё-таки Германия мне никогда не нравилась. Для моего темперамента это страна чересчур уж высокоорганизованная. Мне в этом чудится что-то американское – но при этом без американской живости.

Они уже дошли до Жольет, и британец заявил, что ему пора поворачивать обратно.

– Да ладно вам, пойдем посмотрим на корабль «Доллар Лайн», – сказал Рэй.

– Нет. Нас с другом ждет одно важное дело.

XII. Белочкин китайский пирог

– Что за ерунду он несет, дружище? – спросил Банджо.

– Да он парень что надо. Дал мне только что сотню франков.

– Чего? А меня почему на раздачу не пригласили? Он какими-то темными делами занимается?

– Нет-нет, они с другом бродяги вроде нас. Ты же знаешь, я не вожу дружбы с теми, кто таким промышляет, хоть и отдаю им должное.

– Ты чокнутый нищий ниггер, дружище. Как это – бродяги вроде нас? Только не говори, что у них нет при себе толстенькой пачки банкнот!

– Нету. Они вольные птички, попрошайничают, как и мы, о постоянной работе не помышляют. Просто бродяжат на широкую ногу. Этот вот ловит на джентльменскую удочку, а подельник берет колониальным бесстыдством. Впрочем, с джентльменской удочкой улов получается куда жирнее.

– Господь и святые угодники! Ну и дела! Как же им это удается – они ж в пух и прах разодеты, эдакие франты!

– Да ладно тебе, Банджо, не будь занудой! Богатых людей только так и разводить. Чем ты наряднее, чем лучше у тебя подвешен язык – тем вернее дело. Мы заработаем пять франков – а эти ребята тысячу. Когда один из них подцепит какого-нибудь туриста, тому стыдно будет дать ему меньше полтинника или сотки, точно так же как нам с тобой, когда бродячий певец затягивает в бистро свою песню, а у нас не найдется монетки кинуть ему в шляпу. Так что это чистая удача – что я на него наткнулся и получил эту сотню. С меня взятки гладки. Пошел в агентство, думал, из Штатов прислали немножко, но – ни цента. Завтра уже пришлось бы зернышками расплачиваться.

– Да нет, нет, не пришлось бы, друг. Я раздобыл двести франков.

– И костюм впридачу! Как тебе удалось?

– Пути господни неисповедимы, приятель. Не будешь же посвящать во все свои дела даже лучшего из друзей! Я так тебе скажу: если уж отмылся от угля белого человека, нечего себя потом заново чернить. Лучше расскажи другу, как у тебя всё теперь тип-топ. Думаю, я с этим делом управляюсь получше твоего.

– Да зачем оно тебе надо, малыш, у тебя же есть банджо.

– А у тебя перо. Хотел бы я, чтобы ты закончил ту историю, про которую толковал, и почитал бы мне. Мне кажется, хорошая должна получиться штука. Я ниггер с соображалкой. Не тупица вроде этого пустомели Лопуха. Я много чего в жизни повидал. Мал золотник, да дорог, – а кто побольше да пошумнее, тому чаще всего вообще ничего не светит. И людей я повидал самых разных: кого вперед несет, кого вбок, кого верхом, кого назад – самых разных. Так вот если б у меня были хоть какие настоящие шиши, то я б всё отдал тебе, пускай у тебя время бы появилось на то, чтоб разобраться как следует с твоим писательством.

Других парней на Жольет они не нашли. Они поискали их по кафе и наконец обнаружили в улочке перед рестораном гостиницы, куда американское консульство всегда селило моряков, угодивших в неприятности. Мальти, Белочка, Имбирёк, Лопух, Денгель и с ними маленький ирландец. Они стояли полукругом перед среднего роста женщиной.

Когда Банджо и Рэй подошли, то увидели, что это негритянка. Кожа у нее была светлая, как срез дуба, одета она была в темно-коричневую юбку и черную блузку с белыми манжетами и воротником, к которому крепилась широкая белая вставка; в руке женщина сжимала Библию. На этой неделе она приехала сюда прямиком из Нью-Йорка – и как раз рассказывала об этом парням.

– Мне б’ло п’слание от Господа. Он ивился мне во сне и говорит: «Б’ри Библию, м’литвенник и поижжай. Поижжай далеко, в места енти самые, где поз’были Бога, где много ч’рных и много б’лых, и ‘сем им прямая дорога в ад». И я рассказала об ентом с’страм и бр’тьям в своей церкви, и мы ‘се вместе еще пом’лились, и