Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

на бедного ребенка, – сказал Банджо. – Голодный – а мы только что наелись от пуза, едва сумели всё прикончить! Господи, что за жизнь! Кто-то жрет, пока не лопнет, а тем временем другие пьют ледяную воду – только бы унять боль в кишках… Иди-ка сюда! Иди сюда, малец!

– На что он тебе сдался? На хрен белого ублюдка! Не давай ему ничего! – взвизгнул Белочка.

– Пасть захлопни, урод, – сказал Банджо.

Мальчик увидел, как Банджо поманил его, и подошел к ним. По-английски он не понимал. Банджо дал мальчику пять франков, тот сказал «Merci» и направился к небольшому кафе неподалеку.

– Соплежуй хренов, – сказал Белочка. – Белому всегда подадут, в отличие от тебя.

– Мне это до одного места, – откликнулся Банджо. – Ребенок был голодный, я дал ему денег. Я, может, побольше твоего знаю, Белочка, и да – быть черным не то же самое, что быть белым, и всё-таки… Что скажешь, я не прав, приятель?

Банджо не смог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства, поэтому осекся и обратился к Рэю.

– Конечно, прав. Я и сам собирался дать что-нибудь парнишке, но ты меня опередил.

– На той неделе, – продолжил Банджо, – когда Мальти пытался что-нибудь вытрясти из того англичанина с корабля P&O, чертов белый боров заявил, что он и словом с черными не перемолвится. А сегодня я развел ту американку на целых пять баксов. Жизнь препотешная штука – вот и относись к ней с улыбкой.

– Ты обычный черномазый терпила, – откликнулся Белочка. – Я говорил это много раз и повторю опять: ты понятия не имеешь, когда в тебе это вылезет и ты, черный американец, опять выставишься собачкой белого.

– Я из тебя, кокосовое рыло, этот нахрап-то выбью, – воскликнул Банджо. – Попробуй только еще раз назвать меня собачкой белого! – И он ударил Белочку в челюсть, так что тот полетел кувырком.

Но вот Белочка поднялся, в уголках рта у него пузырилась пена – у него и вообще была такая особенность, но сейчас, когда он разозлился не на шутку, это было куда заметнее. Он откинул лезвие большого перочинного ножа и заорал:

– Я тебя сейчас в клочья порежу всего, и глотку не пропущу!

– Ну попробуй, ниггер, – сказал Банджо почти ровным голосом. – Думаешь, раз ты отделал того южноафриканского жида, значит, и со мной сдюжишь?

Но остальные вклинились между ними и отобрали у Белочки нож. В потасовке Рэй поранил запястье, и теперь оно сильно кровоточило.

Рэю этот случай напомнил другой, почти тютелька в тютельку, – в Лондоне. Это было вскоре после того, как благодаря Армитсарской бойне стало очевидно, что сознание мира, отупевшее, обесчувствленное ужасами великой войны, тем не менее сохранило хоть какую-то восприимчивость к трагическим событиям. Однажды вечером Рэй прогуливался по площади с двумя индийцами, и тут из тени вышел однорукий человек и попросил милостыню. Было видно, что ему стыдно просить: он сдвинул шляпу так, чтобы скрыть лицо. Один из индийцев грубо отказал ему и, когда они уже двинулись дальше, бросил через плечо: «Вот таких-то британцам и надо, да побольше, чтобы наш брат в Индии перед ними на брюхе ползал».

Рэю стало стыдно. Стыдно, что тому человеку приходится просить милостыню. Стыдно, что его прогнали прочь. Стыдно за самого себя. Стыдно за человечество. Он чувствовал, что этот попрошайка вовсе не из того ненавистного племени, что стоит в карауле у Британской империи. И в то же время он не мог всем сердцем ощутить неправоту своего индийского приятеля. Сам он никогда не подавал милостыню при других, даже когда мог себе это позволить. Это вогнало бы его в краску, заставило бы почувствовать собственную мелочность. Но этому однорукому он хотел бы подать. И не посмел.

Он ненавидел общество, которое то и дело помещает его в подобные двусмысленные обстоятельства. Он ненавидел цивилизацию. Однажды в Гарлеме в горькую минуту он обронил: «Цивилизация прогнила насквозь». И чем больше он путешествовал, чем ближе узнавал эту цивилизацию, тем больше убеждался в правоте тогдашних своих несдержанных горьких слов.

Он ненавидел цивилизацию, потому что в своем восприятии цветного она отказывала ему в теплоте простейших, общечеловеческих душевных движений, расчеловечивала его. Из-за этого мыслящий цветной не мог жить полноценно, так же, как его белый собрат, – непринужденно отзываясь на окружающее, реагируя на удовольствие и боль, радость и горе, доброту и жестокость, милосердие, злобу, великодушие. Быть самим собой ему было позволено только внутри собственного цветного мира. Но коль скоро он вышел в большой белый мир и покорился необходимости работать, перемещаться в пространстве, дышать общим, всемирным воздухом – этот самый мир, это самое общество – что высшего класса, что низшего, что среднего, что бесклассовое, – все сговорились ни на секунду не давать ему забыть, какого цвета его кожа, к какой расе он принадлежит.

Должен ли я поступить так или иначе? Проявить доброту или не высовываться? Согласиться и отдать – или отказать? Принимая то или иное решение, он ни на минуту не должен забывать о своем облике. Запоздалое хлесткое воспоминание о цвете собственной кожи всегда настигало его, точно в аду его посадили на поводок и теперь этот поводок нет-нет да и дернет дьяволова рука. Ко всем своим чувствам надобно подходить с двойной меркой. Да, в белом мире быть цветным и при этом мыслить, обладать подлинной человечностью – это ад. И если ты не сверхчеловек – то и вовсе почти невозможно.

Для Банджо, который всегда поступал по наитию, это почти не составляло труда. Но для негра, чей разум стоит на страже природных, национальных инстинктов, которые только и помогут ему не сбиться с пути в цивилизации белого человека, это было отнюдь не так просто. В одном его было не сбить с толку: цивилизация не отнимет у него любви к цвету, радости, красоте, жизненной силе и благородству, не сделает его частью бледноликой толпы жалких созданий. Еще прежде, чем он понял, к какой цели в основе своей устремлена западная жизнь, он уже подсознательно с этим боролся, а теперь, став взрослее, опытнее, лучше поняв, что к чему, он мог призвать на подмогу подсознанию – разум.

Разве не видел он, во что превращает англосаксонская уравниловка самые интересные народы мира? Евреи стыдятся своего еврейства. Меняют имена, меняют собственную религию… На веру в христианского Иисуса. Ирландцы не позволяют художникам слова использовать богатейшую идиоматику своего родного языка. Северные меньшинства захлебываются желчью неполноценности. Образованные негры чураются присущей их народу любви ко всему яркому, пеленаются в респектабельный серый, стыдятся заливистого «африканского» смеха, пытаются отбеливать кожу, подавляют могучий аппетит. Но Рэй не стыдился. Лучше уж он низвергнет разум в адскую бездну и будет