Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

эта девица. Покинуть цветной Гарлем ради оперы было всё равно что потихоньку улизнуть из домашнего, обжитого мира божественного блюза и рэгтайма и отведать какого-то экзотического блюда, привезенного из заморской музыкальной страны. Товарищи со знанием дела постукивали пальцами по виску, когда он отправлялся к белым богам и подобным образом выбрасывал на ветер доллар-другой. В Гарлеме за доллар можно было получить целую гору всяких распрекрасных вещей. Так что он чувствовал себя одиноко – но бывал вознагражден сторицей потом, когда кровь его будоражило осознание необыкновенного сходства между комической оперой и сложносочиненной жизнью Гарлема. С тех пор он много путешествовал, но ни одно место не вызывало в нем, подобно Гарлему, такого же пьянящего возбуждения, которое он испытывал в комической опере.

В Канаве с пристрастием к опере дело обстояло иначе. Здесь ничего не стоило подцепить в каком-нибудь бистро средненького спутника, кое-как годного для путешествия на оперный Олимп. И поэтому у Рэя никогда не возникало того чувства, которое он испытывал в Гарлеме, – словно бы он покинул собственную уютную среду обитания ради мраморно-холодного мира дилетантизма.

Оперный мотивчик – легкий, ради разнообразия – в Канаве не казался диковинкой. Мелодия, порхающая из переулка в переулок, была так же естественна, как плеск дождевой воды в водостоках. Рэя охватывало блаженство, когда неожиданно он различал, как какая-нибудь девица насвистывает или напевает какую-нибудь чудесную вещицу из старого любимого: «Connais-tu le pays où fleurit l’oranger?», или «Oui, on m’appelle Mimi», или пару летучих тактов из «Волшебной флейты». Прелесть таких минут не угасала, даже если мелодия прерывалась грохотом стрельбы, от которой содрогался какой-нибудь темный проулок, а обитатели Канавы в ужасе разбегались кто куда. От этого Канава еще сильнее напоминала театр. Именно это его в ней и очаровывало. В ней не было ничего искусственного. Она была так же поразительно естественна, как аляповатые башмаки на высоких каблуках или броские платья из popeline de soie и crêpe Marocain[48] и все эти мягкие соблазнительные женские созданьица, вышагивающие среди грязи, слизи и мусора. Бедненькие ощипанные курочки, любившие джаз, американский рэгтайм и мюзик-холльные хиты Мистангет, имели вкус и к музыке другого толка – почти как Рэй.

Любовь – цыганское дитя,

Не знала никогда она законов;

Коль ты меня не любишь, так я люблю тебя;

А если я люблю тебя, поберегись!

Девушка махнула юбкой у Рэя перед лицом и, рассмеявшись, кончила петь. В эту минуту в бистро зашла Латна. С Белочкой она наскоро распрощалась и отправилась сюда, в Канаву. Дорогуша Бланш по-свойски свернулась у Банджо под боком. Латна бросилась к ней и выпалила по-французски: «Мало он видел от тебя зла, когда ты обирала его и втравливала в неприятности. Теперь ты снова за ним бегаешь! Дурная девка, проклятая подлая шлюха. Вот тебе!»

Она влепила девушке пощечину. Та завизжала и кинулась на нее, но Латна схватила ее за ворот хлипкого платья и одним яростным рывком разодрала его в клочья – и платье упало к ногам Дорогуши Бланш. А больше одежды на ней никакой не было. Она кое-как подобрала лохмотья, прикрылась и выбежала из бара.

Банджо схватил Латну за запястье.

– Какого черта ты притащилась и набросилась на эту шлюху?

– Дурак! – крикнула она. – Шлюхи не любить. Она бегать за тобой только потому, что сейчас на тебе хорошая одежда, а в карманах деньги, а саму ее вышвырнуть из maison fermé, и у нее нет друзей, даже самый грязный maquereau ее не хотеть!

– Давай-ка я сам разберусь, что к чему, не смей совать свой нос в мои дела! Я не желаю, чтобы какая-то черная баба мне мозги крутила!

– Я не черная.

– А что, белая что ли?

– Я не негритянка, как ты. Значит, Белочка не соврать, а? Ты скорее белому помогать, чем цветным ребятам? Ты дурной. Не приходи больше в мой дом, не говори со мной. Конец.

– Мне плевать. Знаешь, почему я с тобой связался? На удачу загадал.

– Я не понимать.

– Не понимать ты? – Банджо стал объяснять: – Я тогда как влип в это во всё, и белая эта еще меня прокатила – я подумал: вот найду бабу другого цвета, удача-то мне опять и улыбнется.

Теперь Латна поняла. Она была унижена. Насмешки Банджо ее раздавили. Говорил он шутливо, но в словах его была жестокость; слова эти жалили ее.

– Пока-пока, мамочка, – Банджо игриво похлопал ее по плечу. – И больше никогда не лезь ко мне со своим идиотским кудахтаньем.

– Тронь меня еще – проткну насквозь! – Она выхватила из-за пазухи свой крохотный кинжал.

Банджо увидел серебряное лезвие и отпрянул резко, точно перед ним вдруг изготовилась к прыжку гремучая змея. Глаза и рот его широко раскрылись, а лицо исказила гримаса ужаса, так что оно стало похоже на африканскую маску.

XIV. Шутки

Обретался на пляже один негр с Юга, которого парни на дух не переносили и чьего общества старались избегать. Он перебрался в Марсель из североафриканского порта, где истек его контракт с иностранным судном. По прибытии он, прямо как тот парень из истории про «поджог не устраивай», отнесся к пляжной компании с чрезвычайным высокомерием и знать никого из них не хотел, зато каким-то въедливым, как комары, корсиканским voyous[49] позволил себя подцепить; лагерь у них был разбит в настоящей сточной дыре – одном из канавных бистро. Когда деньги у него кончились, он отправился в американское консульство, и там устроили, чтобы он мог вернуться домой на американском грузовом корабле. Но когда настал день отправления – плыть он отказался. Где-то он раздобыл немного денег. Жил на них несколько дней. Когда вышли и они, он снова обратился за помощью в консульство, но чиновник, ведающий делами моряков, и на порог его не пустил.

Тогда он захотел было сойтись с пляжной компанией, но они его не приняли. Не только потому что поначалу он относился к ним как к отбросам – дело в том, что сам он был бревно бревном; даже искорки азарта бродяжьей жизни, который составлял самую соль пляжного существования, в нем не теплилось. Парни прозвали его Человек на Луне.

Человека на Луне чрезвычайно распалили разговоры парней о том, какие набеги они совершают на доброе вино в доках. В один прекрасный день он предпринял вылазку и прямо на глазах у полицейских откупорил бочку на волнорезе. Его арестовали и на три месяца посадили в тюрьму, а также предписали покинуть страну – предписание должно было вступить в силу спустя десять дней после его