Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

скатилась по канавным меркам ниже некуда. Свой maison d’amour[45] она покинула ради золотых денечков с Банджо, а потом, когда кошелек толстосума был выпотрошен, устроилась в другой. Но на новом месте продержалась недолго. Лихой размах, присущий Банджо во всех его начинаниях, пробудил, как видно, к жизни отмерший было романтизм и не лучшим образом сказался на ее готовности жить, что называется, без окон без дверей. Впрочем, пускай отныне жизнь ее протекала при более естественном освещении и она куда ближе познакомилась с улицей – выгоды ей от этого не было никакой, ведь теперь она была всего-навсего «кискиской», а стало быть – в самом-самом низу.

Теперь-то она не прятала улыбки, когда Банджо, такой щеголеватый, привлекательный как никогда прежде, проходил мимо. Банджо же, который никогда ни на кого подолгу не таил зла, снова сдал свои бастионы.

Дорогуша Бланш – так ее звали, и кто-то нацарапал это имя мелком на растрескавшейся, облупленной серой двери ее маленькой темной лачуги.

Белочка, конечно, говорил о Банджо неправду. Банджо не был любителем белых. Просто жизнь не являлась ему в примитивной контрастной палитре. В этом отношении он был дальтоником. Цвета всегда представлялись ему смешанными, незаметно переходящими один в другой, изменчивыми, сливающимися настолько, что не всегда различишь. Всё дело в том, какой цвет ляжет на сердце сейчас, сию минуту – вот от него-то Банджо и потеряет голову.

Белочка и в самом деле лгал. Банджо никогда не поставил бы белого выше Мальти – и уж тем более выше Рэя. Если во всей этой цветовой путанице Латна не обрела своего места, затерялась, то только потому что она была женщина, а женщин, в каком бы порядке они ни сменяли друг друга, он воспринимал одинаково – неотчетливо, небрежно, легко.

Банджо и Рэй сидели в баре неподалеку от Жопного проулка. Они играли в американский покер с сутенером-мартиниканцем, а за соседним столом несколько корсиканцев и провансальцев резались во французский. Дорогуша Бланш покинула свою лачугу, где теперь день и ночь выслеживала клиентов, и беседовала с хозяином кафе.

Зашли две девушки, одна из них насвистывала «Кармен». Черты у нее были грубы и кожа темная, как у арабки, но всё-таки она была местная, из Прованса. На ней было розовое платье с раструбами, лицо было вымазано румянами. Сразу видно, бывалая, ко всему притерпевшаяся обитательница Канавы, – а вот ее спутница, чрезвычайно хорошенькая, юная и румяная, лет пятнадцати-шестнадцати, была новенькой в этих краях. Губы ее были только слегка тронуты помадой, платье – черное, как будто она носит по кому-то траур, но всё это только для отвода глаз. Желтой карточки, которая позволила бы ей жить полноценной канавной жизнью, у нее, по молодости, не водилось. А потому старшая девица играла при ней роль дуэньи и потихоньку вводила в курс дела. Она была здесь что-то около двух недель – говорили, сбежала из какой-то глухомани. Ею, ее юной красотой и свежестью, конечно, от души восхищались – среди потрепанных девиц постарше она казалась маленькой принцессой в кругу поломоек. Но тайная искорка интереса не горела в ее глазах. Она была худа, из-под румянца уже проступала лихорадочная бледность, и плоть казалась неприятно дряблой, обвисшей.

Те из канавных парней, кто не числился в сутенерах, только и делали, что сплетничали о ней. Говорили, что если девушку поймают полицейские, то упекут куда-нибудь за решетку, да на подольше, чтоб у нее было время подумать о своем поведении. Но все эти разговоры были не более чем трущобными сантиментами, ибо в Канаве никто ни от кого ничего не скрывал, и полицейские, так же как и сутенеры, с жадностью высматривали то, что хотели видеть сами, и закрывали глаза на то, чего видеть не хотели.

Не далее как месяц назад неожиданно изловили и утащили куда-то весьма примечательную парочку. Юноша семнадцати лет и шестнадцатилетняя девушка, оба из небольшого курортного городка. Они ворвались в канавную жизнь с тем же размахом, что был присущ черной пляжной компании. Она была подстрижена под мальчика и носила платье вишневого цвета, он же, словно романтический разбойник, одевался в черное и повязывал на шею алый платок, лихо сдвигал на пол-лица яркую шляпу и частенько появлялся с цветком в уголке рта. Девушка развлекалась чтением «Le Film Complet» и «Mon Ciné» и киноновеллами. Каждый день они обретались в одном и том же бистро и были влюблены друг в друга на какой-то особый, причудливый манер – точно артисты, позабывшие якобы о публике, – и влюбленность эта отличалась от обезьяньего маскарада, устраиваемого карликами-сутенерами и их девицами, так же разительно, как добрый стакан красного вина отличается от понарошкового канавного абсента, разбавленного водой. Быть может, эта юная пара привнесла в здешний всеобщий спектакль что-то такое, из-за чего старым актерам сделалась как кость в горле. Так или иначе, очень скоро они попались в когти властям.

Та девица, что насвистывала, игриво провела ладонью по курчавому плотному ежику на голове Рэя.

– Купишь мне выпить? – спросила она.

– Без проблем. А мне что за это будет? – поинтересовался он.

– А что бы ты хотел?

– Пропой то, что вот сейчас насвистывала. Слова знаешь?

– Putain! C’est ça?[46] Конечно, я знаю «Кармен». Я каждый сезон ее слушаю. Никогда не пропускаю. «Кармен», «Богему», «Миньон»… Всё обожаю. Но «Кармен» больше всего. Был какой-то год, когда я ходила на нее трижды, – артистка в роли Кармен была просто чудо.

– Давай послушаем, как ты ее споешь. Я тоже люблю «Кармен», – сказал Рэй.

Девушка подошла к стойке, выпила apéritif sec[47] и запела:

– Любовь – строптивая птица…

Голос у нее был хриплый и прокуренный, протянуть ноту подольше или спеть на самых верхах она не умела, – но как неотразимо она вжилась в свою роль: уперла руку в бок и обходила по кругу бистро, позируя, поигрывая зажатой в пальцах сигаретой! Рэй потому и попросил ее спеть, что его привлекла ее манера насвистывать. Она была настоящая Кармен. А как она поигрывала бедрами!

Комическая опера всегда доставляла Рэю огромное удовольствие. Она дарила ему безупречную иллюзию неразрывной сумасбродной связи между всеми искусствами мира. Пение, актерство, оркестр, все эти кричащие цвета. Завораживающая мешанина всего и вся. Ни один элемент не соразмерен другим. Всё как в жизни… и как в любви. Мир, явленный на сцене, нелеп настолько, что оказывается полностью правдоподобным.

Рэй вспомнил, как в первый раз вознесся в эмпиреи – отправился в Нью-Йоркский «Метрополитен» взглянуть на Джеральдину Фаррар в роли Кармен. Джеральдина определенно не выделывала все эти карменские штучки с таким нахальством, как