Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

XIII. Белочка отыгрывается

Кафе «Каир» на Жольет было полно под завязку. Не первой молодости девица, чье лицо, бледное, изнуренное, казалось особенно нелепым под слоем косметики, колотила по клавишам пианино, трагически выводя песню Ракель Мельер:

Mimosa! Mimosa!

Elle n’a pas regarde chere petite,

Mais elle a vu bien plus vite

Que son coeur palpite,

Et qu’il lui tend les bras,

Mimosa! Mimosa!

Худощавый алжирец бил в барабан и бухал тарелками. Молодые мужчины, вырядившиеся в роскошные одежды (от ботинок до шляп – всё было таких цветов, что аж в глазах рябило), танцевали друг с другом и с окрестными девицами. А на других были рабочие комбинезоны. Египтяне, мальтийцы, тунисцы, сирийцы, арабы, китайцы – все выбрасывали неуклюжие коленца.

Арабы и китайцы в современных танцах не большие мастера. Природного чувства ритма и звериной грации негров у них нет.

«Каир» был баром для цветных, но негры туда почти не захаживали. Негры и арабы друг друга недолюбливают, даже если говорят на одном языке и исповедуют одну религию. Между северными африканцами с их охристой кожей и черными обитателями пустыни – настоящий океан, ну или пропасть, биологическая пропасть. Чувственная негритянская созерцательность прямо противоположна жестко реалистическому мировосприятию арабов.

Проходя мимо «Каира», Белочка заметил внутри Латну – и зашел. Со времени своей стычки с Банджо маленький жилистый забияка ходил в основном сам по себе. И ему это нравилось. По-настоящему счастлив Белочка бывал только в состоянии воинственной обиды на кого-нибудь. Он не знал, ни с кем пришла сюда Латна, ни чем вообще она занята, так что не заговорил с ней, а подошел к бару и заказал стакан мятного лимонада.

Латна обратилась к нему сама. Хоть она и сидела за одним столом с белыми девицами и какими-то мулатами, на самом деле она была сама по себе. Владелец бара, мулат, был ее знакомцем, и она зашла перекинуться с ним парой слов, а потом присела и осталась – может, послушать привычную, понятную речь, которую Банджо насмешливо называл «арабкадаброй».

Латна окликнула Белочку и, не поднимаясь, пересела за небольшой свободный столик в углу – как раз рядом с тем, за которым сидела прежде. Белочка забрал свое питье и подошел к ней.

– Такие люди – и без Банджо! Что это ты тут забыла? – спросил он.

– Банджо! – усмехнулась она. – Я его теперь совсем не видеть. Давным-давно не приходить ночевать. Банджо не мужик – большая свинья. И друг не хороший.

Белочка был доволен, что Латна так уязвлена, а значит, очень даже расположена послушать, как он сам отведет душу насчет Банджо.

– Ты только сейчас поняла, чего он стоит, этот чертов ниггер? – сказал он. – Я это давно уже знаю. Да если бы у Банджо были деньги, он бы в жизни слова не сказал с цветными вроде нас. Я знаю.

– Почему ты взял? – удивилась Латна. – Он же черный.

– Да какая разница. Он просто помешан на белых. Он же алабамский ниггер, ну или родня у него там, так что насчет белой кожи просто дурачок, и всё. Говорю тебе, он скорее даст денег белому бродяге с пляжа, чем своему, цветному. А ты же знаешь, белому выпросить хорошую подачку куда проще, чем нам. Белый может просить у людей своего цвета, а уж когда просит у цветного, говорит с ним вежливо – так вообще, вроде как одолжение ему делает, а вот когда мы у белого просим, тогда сразу начинается: «Пошел прочь, грязный ниггер», и вот такущая красная задница.

– Я знаю, Банджо немножко сумасшедший, но мне не казаться, что он белых любить больше, чем цветных. Он всё без разбору любить, без задней мысли. Он негр, он не любить белых.

– Ты не знаешь этого ниггера так, как я. Он не такой, как я или ты. Он – собачка белого человека. Я слышал, что он несет, потому знаю, что такие, как ты, ему на хрен не сдались. Вот скажи, часто ты его видела в ту пору, когда он куролесил с теми музыкантами с «Сити-Лайн»? Пари держу, что вообще не видела. И теперь не видишь, потому как Талуфа запоролся, выкупил его костюм, дал кучу денег и уехал.

– Талуфа уехать?

– Само собой. Вырвал хвост у этой нищей шлюхи. – «Нищей шлюхой» Белочка время от времени называл сам Марсель. – И теперь всё бабло, что он оставил Банджо, тот спускает в Жопном проулке на ту самую белобрысую, с которой уже прогорел до донышка в первые же дни, как приехал. Та самая, которая и взглянуть на него не хотела, когда он остался без денег, и только в драку его втянула.

– Он с ней опять? – спросила Латна.

– Само собой. Поди сходи в тот бар для свиданий рядом с Жопным – зуб даю, увидишь их там вместе.

При мысли о том, что у Банджо завелись деньги и он тратит их на эту девку, Латна чуть не сошла с ума от гнева – а тут еще Белочкины намеки, что, мол, девка-то как раз в его вкусе, не то что сама Латна.

– Я не очень хорошо понимать, – сказала она. – Я ходить с белым – но только ради денег. Белая раса не любить мою расу. А моя раса не любить белую расу.

– Банджо мы не нравимся. Он собачка белого человека, – мстительно откликнулся Белочка. – Хлебом не корми – дай белому руки полизать.

«Что ж, – думала Латна, – значит, он из другого теста. Он не мужчина. В нем ничего хорошего нет. У него нет расовой гордости. Я пускала его спать. Давала ему есть. Дарила свою любовь. Давала денег, чтобы он мог купить что хочет. И даже взяв мои деньги, он уходил куда-то, со смехом, с этой своей моряцкой раскачечкой, уходил от меня – радоваться какой-то своей, особой, непонятной радостью». Она никогда не ревновала его к случайным подружкам. Она была восточная женщина и всё понимала. Но то, что он просаживает целое состояние в Канаве – и на что? На двуногих белых крыс! Банджо – любитель белых крыс. В ней так и закипало глубинное отвращение, которое испытывают по отношению друг к другу цветные и белые женщины, когда речь заходит о сексе, – отвращение, быть может, даже более древнее и сложное, чем у мужчин: потому, что оно обречено пассивности, лишено возможности выплеска, звериного, бесконтрольного.

Банджо снова был в Канаве на хорошем счету, а его давняя зазноба между тем