Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

нравятся. Им хотелось знать, что именно мне нравится. Я отвечал, что в африканских статуэтках более остального меня трогает аура безупречного самообладания, какой-то спокойной веры в себя, исходящей от них. Их, видимо, заинтересовали мои слова, и они принялись рассуждать о примитивизме, о цвете, о «значимости формы» у Пикассо и Сезанна… Голого дикаря начали без обиняков приобщать к тайнам цивилизации… Мне стали назначать частные сеансы позирования – и платили за это куда лучше…

И в один прекрасный день я позабыл и студентов, и искусство, и вообще всё на свете – прямо во время позирования – и снова словно бы вернулся в Гарлем, прямо в кабаре «Дворец царицы Савской», с линиями и формами такой теплоты, такого цвета, каких не видывали ни в одной парижской студии… Но тут – бац! – посох мой с грохотом рухнул на пол. Это меня и спасло.

– Так что случилось-то? – резко спросил Банджо.

– Да ничего. Но после этого я решил, что позировать в обнаженном виде следует только перед представителями одного с тобой пола.

Пока Рэй рассказывал, в кафе зашли двое белых парней с пляжа.

– Здорово! – крикнул Имбирёк. – От какой старухи удираем на этот раз, ребята?

– На этот раз ни от какой, чувак, – отвечал тот, что поменьше ростом, он подошел пожать Имбирьку руку. Он был молодой, со шкодливым, мальчишечьим выражением лица и копной черных взъерошенных волос. На нем была старая, вконец затрепанная фуфайка цвета водорослей и некогда черные брюки, теперь уже побуревшие от солнца, со стертыми штанинами, помявшимися обо все мыслимые и немыслимые поверхности. Он был из того замеса белых бродяг, которые предпочитают общество чернокожих и так и норовят прижиться в какой-нибудь тропической стране. Держался он непринужденно, прямодушно и благодаря этому у черных парней без оговорок сходил за своего. Всё прошлое лето они с Имбирьком были не разлей вода, а на зиму он куда-то исчезал.

– Куда ты провалился? В тюрьму загремел? – спросил Имбирёк.

– Не в бровь, а в глаз, – отвечал белый. – Только не тут, не в этой чертовой лягушачьей дыре. А там. – Он ткнул пальцем в сторону своего спутника. – В Африке, в Алжире.

– У арабов? – удивился Имбирёк. – И как тебе они?

– Мне они никак, – сказал ирландец и развел руками в знак неодобрения. – Они совсем не такие, как вы. Господь свидетель, у них вообще никакой религии нет – и не будет, пока они верят, что Магомет есть закон, Христос еще не рождался на свет, а если когда и родится – то уж непременно от белого человека. Боже ты мой! Да разве я не в аду оказался, когда занесло меня в эту страну! Я пробрался туда нелегально, думал, встречу там ребят навроде вас, а нашел каких-то желторожих, в которых вообще не было ничего человеческого. А потом я угодил за решетку – и белые оказались еще хуже. Они мне даже пить не давали. У меня всё нутро горело, мне казалось, вот-вот вспыхну – и привет, горстка пепла, – так меня мучила жажда. Два дня у меня во рту не было и росинки. Я кричал, умолял позвать главного надзирателя, а когда тот наконец явился и я со слезами попросил воды, он плюнул мне в лицо.

– Господи Иисусе! – воскликнул Рэй.

– Да уж, будь только Иисус на его месте! – сказал ирландец. – И ведь это был не араб. Это был белый. Ноги моей больше не будет на других лягушатничьих пляжах.

– Да что французы, что англичане – кто пашет на систему, все из одного теста, – сказал другой белый. Он был англичанин. Одет хорошо. Путь держал из Пирея – там закрыл контракт на греческом корабле и теперь возвращался домой. И мысли в преддверии встречи с родиной у него были не из приятных. Прежде чем наняться на иностранный корабль, он числился безработным, и по возвращении ему, судя по всему, предстояло вновь встать в сей многолюдный строй. Он придерживался левых взглядов в политике и сидел за экстремистскую агитацию.

– Мне, знаете как, морду расписали в Пентонвиле, – сказал он. – В системе всё как под копирку.

– Лучше мне англичанин морду набьет, чем француз в нее плюнет, – заявил ирландец. – Тогда хоть чувствуешь на губах собственную кровь, а не чужую слюну.

XI. Так поступают все

Рэй надел пиджак для особых случаев, о котором неусыпно заботился, – он направлялся в агентство на улице Каннебьер, главной улице Марселя. Тротуары вдоль широкой и короткой Каннебьер прямо-таки полыхали парадными нарядами – пестрыми и необычными настолько, насколько это вообще возможно.

«Доллар Лайн», британский корабль с Дальнего Востока, утром зашел в порт, и его пассажиры щедро влились в людской поток, взбухавший на переполненной Каннебьер. На тротуаре перед туристическим агентством, пользующимся международной известностью, стоял весьма приметный, заплывший жиром, синюшный египтянин, зазывавший проходивших мимо туристов-мужчин.

– Гид, сэр! Не желаете ли гида? – вкрадчиво предлагал он, и голос его был будто бы цвета горчицы, с камамберным душком. – Все достопримечательности Марселя. Горячие штучки. Живые картины, варьете.

Толпу окучивали и другие гиды: испанские, французские, итальянские, греческие – настоящая международная шайка, но не было среди них таких мастеров своего дела, как эта елейная египетская туша с набрякшим, как у евнуха, лицом, с заплывшими рыбьими глазками, которые, казалось, в принципе не способны смотреть на что бы то ни было прямо.

Повсюду обзорные авто, набитые экскурсантами. Повсюду кокотки, жиголо, сутенеры, моряки, солдаты. Куртизанки расхаживали парами и поодиночке, приковывали к себе взгляды сногсшибательными нарядами и фасонистой обувкой. Чернокожая арабка выступала рука об руку с белой девицей, одетой в розовое. Рэй стоял на углу, и она ему улыбнулась.

Жиголо беззастенчиво сигнализировали туристам – к их удовольствию. Такие жесты делают обезьяны в зоопарке; женщины глядели на них как зачарованные. Двое джентльменов, одетые как для гольфа, чрезвычайно английского вида, с сигаретами, уже битый час стояли перед витриной, поглощенные, судя по всему, созерцанием гипсовой фигурки – собачка принюхивается к граммофонному раструбу. Фигурка воспроизводила популярную американскую картинку, от которой в торговых центрах по всему миру деваться некуда; внизу красовалась табличка: La Voix de son maître[35]. Джентльмены явно положили на нее глаз. Невдалеке от них, глубоко погрузив руки в карманы тончайших синих плащей, стояли двое матросов, чьи лихо заломленные береты венчали большие малиновые нашлепки. Украдкой взглянув на джентльменов, которые как-то чудно2, великосветски облизывали губы, один из моряков подошел – как раз с дымящимся окурком. Пока мужчины прикуривали друг у друга, две проститутки нарочно на них наскочили – и двинулись себе дальше, покачивая бедрами, оглядываясь на них с ухмылочками… Но