Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

– У вас ведь еще целый фунт, да доллар впридачу, – усмехнулся Рэй.

– Может быть и так, но не собираюсь я за то, чтоб меня грабили в приличных местах, еще и приплачивать.

– Обычно мы за такое и платим больше всех, – сказал Рэй.

– Кто это «мы»?

– Мы – бедные, бродяги, попрошайки по жизни. Вы говорили, что и к вам это относится, поэтому я и сказал «мы».

Женщина пересчитала сдачу как следует, сказала, что ошиблась, и приятели вышли из бара.

– Что за народ, за грош удавятся, – сказал Банджо.

– Дешевый трюк, – откликнулся британец. – Черт с ними, с несколькими су, но тут дело принципа.

– Любите вы, англичане, это словечко – «принцип», и в хвост и в гриву погоняете.

Уши у британца покраснели, и он натянуто рассмеялся.

– Они как слышат, что ты по-английски говоришь, тут же и платить заставляют à l’Anglaise[[40]. Не хочу я всё время за это расплачиваться. Это очень злит. А я в отместку злю их: заставляю почувствовать себя обманщиками. Может, дело тут еще и в том, что все эти маленькие заведения вечно кочуют из рук в руки. Где-то год назад был я в небольшом баре за Лондонской биржей. Полгода спустя встретил хозяина в Тулоне – он там прикупил трактирчик, проходит еще время – и вот мы уже здороваемся в Ницце, у него там уже третий кабак – купил его, продав тулонский. Мне больше по душе честные городские пивные. И даже там – если официант решит, что ты на новенького, – держи с ним ухо востро. Буквально вчера – мой друг дал сто франков, а они несут сдачу с пятидесяти. Друг по-французски не говорит, а когда я сказал, что это надувательство, у официанта ответ уже наготове, прямо как у той тетки из бистро: ох, извините, я ошибся!

Забавно, песня всё не шла у Рэя из головы:

Так поступают все…

Поступают прямо сейчас…

– У меня с бистро всё путем, – сказал Рэй. – Меня там принимают за сенегальца и обходятся хорошо. Но стоит мне прийти с ребятами, которые говорят по-английски, и всё, им выкатывают счет точь-в-точь как вам. Когда другие платят, я не вмешиваюсь, особенно если это американцы. Им же невдомек, цены эти им кажутся просто смешными, ведь у них-то там сухой закон. Но если платить должен я – тут уж я упрусь как черт. Будь я проклят, если эти сволочи petits commerçants[41] превратят меня в свою дойную корову! Я понимаю, что их к этому толкает беда с долларами, но я-то не долларовое дерево! У меня и франков-то кот наплакал, а доллары я вообще в глаза не вижу. А если поймаешь их за руку – мать моя, какой хай подымается! Вот, например, прознал я, что женщина, которая стирала мне одежду, завышает цену Банджо и ребятам, когда они вдруг разживаются на стирку. И в следующий раз, когда они собрались отнести к ней вещи, я пошел с ними – пугнуть ее слегка. До чего она взбеленилась! Всё орала: «Доллар! Доллар!» – и наотрез отказывалась брать у нас работу. Так что, черт возьми, что бы мы с вами, ребята, понимали в этих долларах!

– Когда они принимаются за оскорбления – тут-то им и труба, – сказал белый. – Из-за своей мелочности они теряют больше, чем получают. Подцепили мы тут пару богатеньких месяц-другой назад, взяли они нас с собой кутить на побережье. На какое-то время останавливались мы в Антибе. Однажды мой друг позвонил мне из какого-то кафе на площади. Хозяин самолично велел официанту взять с него за звонок два франка. Он об этом упомянул между делом, а я знаю, что взять с него должны были полфранка. На следующее утро иду туда и спрашиваю у старого жирдяя, с какой стати он обсчитывает моего друга. Он что-то начал было плести про то, что проговорил друг вдвое дольше положенного; это, конечно, была чушь, да даже если и так – тогда с него франк, никак не два. Я махнул рукой. Мне довольно было поглядеть, в какую лужу сел хозяин. Мне прямо-таки дьявольская потеха над ними и этими их су. Потому никогда не стесняюсь подправить, что они там наскладывали и намножили. Но в том антибском кафе, само собой, ноги нашей больше не было.

– Не чихвостили бы они нас, несчастных черных парней, за то, что говорим по-английски, – сказал Рэй. – Вот в чем беда – вы, европейцы, не больно-то разбираете цвета – деньги у вас все на один цвет.

– Это вы про французов, – возразил юноша, – в нем вдруг взыграла англосаксонская гордость. – В Англии не найдешь никого, кто проделывал бы такие грошовые фокусы.

– Ну ладно, ладно, у вас просто другие методы, – сказал Рэй. – У меня есть на этот счет кое-какие соображения. В Англии я всегда чувствовал себя погруженным в атмосферу угрюмой, эдакой дальновидной честности – потому что в долгосрочной перспективе честность лучшая политика. На английской душе она лежит тяжким грузом. Холодом от нее пробирает почище, чем от лондонского тумана, и ты понимаешь, что всякий, у кого ни кола ни двора, обречен промерзнуть до костей. Не хотел бы я оказаться там на мели и прожить попрошайкой хоть день, – да и вы, думаю, тоже.

– Сами знаете, – засмеялся юноша. – Видите же, куда меня занесло.

– В Америке всё по-другому, – продолжал Рэй. – Никакой губительной для души честности там нет и в помине. А что есть – так это оголтелая производительность, которая буквально проникает во все твои поры. Ты понимаешь, что бешеная гонка бизнеса не оставляет времени задуматься о честности, а если мысль о ней и приходит тебе в голову, то это что-нибудь исключительно техническое – например, как использовать честность в рекламе, чтобы повысить производительность. Вот если бы вы поехали в Нью-Йорк и закупились в самых оживленных кварталах, а потом отправились на Деланси-стрит или в Бауэри, то поняли бы, о чем я толкую. Как они там торгуют, на этих улицах, ну просто кота за хвост тянут – чувство такое, будто ты снова в Европе, на берегу Средиземного моря; с великим паровым катком американской производительности это не идет ни в какое сравнение.

А вот в Германии я столкнулся с чем-то особенным – ничего общего с тем, что поразило меня в других белых странах. Это – честность поистине ужасающая, можно сказать – действительно этическая, религиозная, общенациональная даже. Она казалась чем-то искусно сконструированным, патриотически обусловленным, привитым к душе, как к почве – а не простым, естественным и инстинктивным. И вместе с тем я чувствовал в людях убежденную, слепую, тупую прямоту,