Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

Мимо Рэя прошло несколько англичан, его слегка толкнули в плечо, и он посторонился к стене; англичане оживленно переговаривались с тем самым утрированным акцентом, который называют оксфордским. Рэй в который раз заметил, до чего похоже на южных негров они произносят некоторые слова.

Рядом стоял полицейский, и когда англичане прошли мимо, он плюнул и сказал: «Les sale Anglais»[36]. Рэй вздрогнул – и усмехнулся, переводя взгляд с пересекающих улицу англичан на полицейского, который столь недвусмысленно объяснился им в ненависти, изрыгнув ругательство вместе со слюной. Он читал в утренней газете: не далее как прошлым вечером в театре толпа чуть не линчевала одну англичанку и ее спутника. Спасло их только вмешательство полиции. Женщина пыталась проложить себе путь сквозь толпу – чересчур торопливо и говоря при этом по-английски. Газета прокомментировала: возможно, таких инцидентов можно было бы избежать, если бы после войны англосаксонские политики не вели себя так, будто Франция – это их колония.

И в Париже, и повсюду время в этом отношении царило опасное. Франк рухнул – и, если верить французским газетам, во многом ответственность за это несли именно англосаксы. Носившаяся в воздухе паника добралась и до Марселя – самого многонационального города страны. Еще вчера те же самые журналы пичкали обученную грамоте бездумную толпу целыми разворотами миролюбивых разглагольствований. Сегодня тем же самым ордам скармливали они войну. И судя по восторженности, пронизывающей всё и вся, толпа весьма охотно ее заглатывала – вот как эти белые образины, двое полицейских на углу.

Рэй усмехнулся снова, обнажив зубы, и девушка на другой стороне улицы, подумав, что он это ей, улыбнулась в ответ. Но Рэй смеялся над цивилизованным миром – миром, в котором народы прячут под тончайшим покровом показного дружелюбия свои острые, сильные тигриные когти и только ждут повода их выпустить. Путешествия по Европе дали ему весьма поучительный опыт – он смог узнать не понаслышке, как устроено сознание среднестатистического белого человека. Довольно пары слов – и вот он уже в самых сокровенных недрах древней, тщательно оберегаемой сокровищницы, имя которой – национальная ненависть.

В разговоре он в зависимости от обстоятельств представлялся то британцем, то американцем. Перед французами, как правило, притворяться не было нужды – он не сомневался, что под французским началом чернокожему так и так живется лучше, чем под каким бы то ни было другим. Порой, встретив чернокожего из Вест-Индии, Рэй говорил, что сам американец, и собеседник, точно белый, не мог удержаться от искушения попытаться взять его «под крыло».

– Тут мы будем обходиться с тобой по-человечески! Это тебе не Америка!

А когда ему случалось оказаться в обществе чернокожих из «высшего класса», умевших хоть сколько-нибудь изъясниться по-английски, его неизменно просили говорить именно на этом языке, а не по-французски. Когда он спрашивал почему, ответ был один и тот же:

– Так к нам лучше будут относиться, чем если б мы были сенегальцы.

С тех пор как Рэй покинул Америку, в нем произошла решительная перемена. Роль черного странника, не обремененного ни патриотическими, ни семейными узами, была ему по душе. По натуре своей никем определенным не являясь, Рэй любил прятаться под той или иной маской. Это было забавно. Иногда попасть к кому-нибудь «под крыло» означало обогатиться пищей для размышлений. А иногда такое положение раздражало и лишало значимости самое переживание.

Как бы то ни было, он хорошо понимал, что его положение – чернокожего парня, взирающего на сцену цивилизованного мира, – уникально. Вот уж кому было над чем посмеяться. Итальянцы против французов, французы против англосаксов, англичане против немцев; великая «Дэйли Мэйл» визжит, как очумевшая мегера, что, покуда достойным английским джентльменам не на что пополнять содержимое своих винных погребов, не повывелись еще немцы, которые опиваются в Италии шампанским, точно свиньи.

О, поистине это была великая цивилизация – до того занимательная, что дикарю до конца своих дней не придется скучать. Накануне вечером один знакомый американец сказал Рэю, что, уезжая в Европу, он сжег все мосты, связывавшие его с домом, – хотел полюбить Старый Свет. Но Старый Свет научил его патриотизму; Европа заставила его почувствовать себя американцем.

Это был милейший, живой парень, француз по матери, и после двух лет европейских увеселений он вернулся в Америку, чтобы посвятить себя делу женитьбы. Рэй понимал, что он имеет в виду, но не чувствовал того же. Прежде всего потому, что никогда не питал иллюзий относительно превосходства того или иного подвида цивилизованных млекопитающих, а кроме того, он был не из тех, чью страстную любовь к плодам жизни может разрушить пара червивых яблок.

Чувство любви к родине Рэю присуще не было – потому, наверное, что предков его лишили корней. Ему такая любовь представлялась отравленным семенем, которое было, конечно же, посеяно на почве его детского сознания, но, по счастью, сгинуло – обделенное грунтом традиций, который мог бы его питать, задушенное сорняками образования, обожженное светом зрелой мысли.

Ему казалось, что нет ничего более противоестественного для человека, чем любовь к той или иной нации – копошащемуся сонмищу существ, которые торгуются, соперничают, лгут, жульничают, дерутся, угнетают, душат и убивают друг друга; обладая притом способностью преобразовывать свою гнусную грызню в чудовищное орудие разбоя над более слабыми народами.

Человек любит других людей. Человек любит вещи. Человек любит места. А странствующий жизнелюб во многих местах, среди любых народов находит, к чему устремить свое чувство. Человек любит места, но ни одно место на земле не может, подобно прекрасной распутнице, облачиться в новое платье, чтобы очаровывать его всюду, куда бы он ни направился. Патриот любит не свой народ, но убожество собственной духовной жизни, которую сам превратил в пограничное укрепление, призванное скрыть от него прелесть неведомых горизонтов.

Что ж… На углу Рэя, оказавшегося наедине со своими мыслями и бурлящим потоком жизни, настиг очередной приступ обычной его созерцательности – и тут вдруг его похлопал по плечу и окликнул маленький британец, которого он помнил по той самой ночи, когда случилось происшествие с Талуфой.

Со времени того забавного случая Рэй узнал двоих друзей получше. Парень с колониальным акцентом был беспечный сорвиголова, открытый ко всему хоть сколько-нибудь новому, что предлагала ему жизнь. При этом он, казалось, лишен был способности к подлинному наслаждению или глубокому отвращению. Он, судя по всему, был рожден для того, чтобы вот так неприкаянно, невзрачно трепыхаться на жизненном ветру, – человек без цели, никак не окрашенный, перекати-поле.

Лидерство в их паре принадлежало его другу, уроженцу Англии. Оба они были на войне. Лицо у британца было с кулачок, вечно напряженное. Губы, удивительно тонкие,