Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

нащупаю связь с первыми и буду рассказывать им. Пойми, Лопух, хорошая история – неважно, кто ее рассказывает и кто внимает рассказу, – она, как драгоценная руда, может найтись в любой земле – в Европе, в Азии, в Африке или в Америке. Миру нужна руда – и он посылает тысячи мужчин завоевывать месторождение, драться, копать, умирать за него. И точно так же, кровью и потом, миру достается его собственная история.

– Всё так. Но в Канаве-то что такого драгоценного, чтоб об этом писать?

– Много чего. Я-то здесь – и хочу применить на практике присловье белых людей: «Надо возделывать свой сад»[33].

– Только грязь разведешь. – Лопух с комическим отвращением, как от чесотки, наморщил нос.

– Из грязи много чего хорошего получается: сталь и золото, жемчуг и редкие камни, которые так необходимы для счастья вашим милым подружкам.

– Почему бы тебе не писать про тех мужчин и женщин нашей расы, которые в Париже занимаются настоящим делом?

– Я же не репортер «Негритянской прессы». И потом, где парижские негры, а где я – мне за ними угнаться не по карману. Они народ светский и наверняка предпочли бы обзавестись светским жизнеописателем, вроде месье Поля Морана.

– Нечего насмехаться над светскими людьми нашей расы, коли сам не принадлежишь к их числу. Они молодцы. Они всем людям нашей расы показывают, как можно жить по-человечески.

– Не могу с тобой согласиться. Говорят, лучшее негритянское «общество» – в Вашингтоне. Я там бывал и видел государственных служащих, учителей, их жен – сбились в кучку и называли себя «высшим классом». По роду они все были что-то среднее между тобой и белыми. Женщины носили дорогие платья, и я так и не понял, с чего вдруг все эти негры должны считаться «высшим классом» – то ли из-за этих самых платьев, то ли из-за светлого цвета кожи, то ли благодаря своим учительским или административным талантам. У меня на родине тоже были негры «высшего класса»» – но так у тех были большие деньги, недвижимость, могущество. Не как в кинематографе, всё без обмана. А учителя и клерки к таким даже не совались – вот уж посмешище бы вышло… Если бы я писал о тех «светских неграх», которых ты имеешь в виду, у меня получился бы фарс.

Бог ты мой! Отлично помню, как еще в Америке, в колледже, эти негры, явившиеся за образованием, становились мне поперек горла со всеми этими разговорами о классе, разговорами без конца. И смех и грех. Да едва ли хоть у одного из них, этих дурачков с занозой «высшего класса» в башке, не нашлось бы ближайшей родни – брата или сестры, – совершенно темных, невежественных шоферов, дворецких, горничных; а то и матери, которая расплачивается за этот самый колледж, горбясь над лоханью.

Может, тебе кажется, что для негритянского сообщества полезно это дуракаваляние, участие в худшем из всех дешевых маскарадов, – а мне вот нет, не кажется. Я сыт классом по горло. От белого мира несет тухлятиной, он катится ко всем чертям.

– Но ведь ты негр – так не лучше ли для расы, чтобы твои писания могли оценить лучшие из негров?

– Лучшие из негров – это не негритянское сообщество. Я не для них пишу, и не для негров-мальчиков на побегушках, и не для пуритан – друзей цветных, не для негрофобов и не для негрофилов. Я пишу для людей, которые в состоянии переварить настоящую историю – и плевать хотели на то, из-под чьего пера она вышла.

– Мне всё равно, брат, – сказал Лопух. – Я от имени расы говорю, а не от своего собственного, сам-то я никогда в эти Соединенные Гады не вернусь.

– Как ты сказал? – Банджо аж взревел от хохота, и бар содрогнулся.

– Ты слышал, – Лопух ухмылялся и весь трепетал, довольный собственным остроумием.

– Да ладно, Лопух, с ума сойти! – вскричал Рэй. – Ты где такое услышал? Неужто сам придумал?

– Конечно, сам, – гордо отвечал Лопух.

Соединенные Гады. Этот образ поразил воображение Рэя; перед ним возникло ужасающее видение: полосы на американском флаге превращаются в извивающихся змей, а звезды – в смертоносные, полные яда головки, которые вот-вот рванутся и ужалят несчастного черного человека, корчащегося в этом клубке.

– Да уж, такое географическое открытие будут помнить, – заметил Имбирёк.

– А как всё-таки насчет историй? – поинтересовался Банджо. – Что, эти каннибалы не рассказывают ничего?

Рэй пнул его по ноге и зашептал:

– Гляди, как бы хозяин тебя не услышал. Напросишься на скандал – и весь вечер будет испорчен: сам же знаешь, времени у него на тебя – вагон и тележка.

Банджо презрительно хрюкнул.

– Слушай, приятель, мне эти придурки, которым лишь бы отмолчаться, – до одного места. Мне самому есть что рассказать про себя, без прикрас, и мне плевать – хоть издавай это в Книге Жизни[34] и вручи ее Большому Массе, чтобы было о чем помолиться.

– Стыда у тебя нет, чего говорить о расовой гордости – ты и не понимаешь, что это такое, – сказал Лопух.

Разжалованный сенегальский сержант поведал совершенно несусветную историю о том, как в Сирии обстрелял казармы, убил белого солдата и сбежал в Турцию на коне какого-то офицера. Оттуда он вел переговоры со своим капитаном, который в конце концов позволил ему вернуться, пообещав, что дело обойдется без суда и наказания. На лицах слушателей, всех до одного, сияли улыбки, исполненные вежливого скепсиса. Сержант весело огляделся и воскликнул: «Не верите мне, а? Не верите!» И расхохотался.

– А я расскажу вам одну африканскую сказку, у меня на родине все ее знают, – сказал Рэй.

Однажды давным-давно в хорошеньком домике среди цветущего сада жила-была женщина. Во всём краю не было домика краше и сада лучше. Женщина была очень старая, незамужняя, но крепкая, свежая. А с нею в помощницах жила хиленькая такая девушка. Люди говорили – внучатая племянница. И еще они говорили – мол, околдовала ее бабка и забрала себе молодость и силу.

Сиротой девушка осталась еще в детстве – мать умерла и оставила ее на воспитание бабке. У девушки на горле было красное пятнышко, махонькое-премахонькое, – это мать сделала ей такую татуировку: на счастье. Вместо краски она использовала кровь крокодильего сердца, и покуда пятнышко остается на шее – значит, не изменят девушке ни красота, ни молодость, ни удача, а сама она даже и хотеть ничего не будет. Когда же мать девушки умерла, бабка нашептала наговор и переманила пятнышко на шею к себе.

Перед смертью мать обещала девочке, что та выйдет замуж за сына вождя из другой страны. И когда сын вождя вошел в возраст,