Банджо. Роман без сюжета - Клод Маккей

– Смотри в оба, блин, – сказал Банджо. – Наш цвет – самый прибыльный бизнес в этом богоугодном городишке. Один я из всех черножопых в состоянии обходиться без баб. Латну видал? Я даю ей жить так же, как сам живу, потому как я – вольная птица.

– Да, я заметил, ты с ней дурью не маешься, – согласился Талуфа. – Мальти – так тот совсем пропащий. Но и с тобой мы непохожи. Меня вообще не волнуют получерные.

– Да ладно дурака валять, – со смехом воскликнул Банджо. – Не рассказывай мне, что весь свой путь «назад в Африку» ты проделал, ни разу не оступившись по дорожке расовой чистоты – самой узкой и унылой, которая ни одному смертному еще не давалась.

– Я вообще не валяю, – откликнулся Талуфа. – Я как есть стопроцентный африканец.

В «логове» их дожидались Белочка, Лопух, Имбирёк, Мальти и Рэй с двумя клиентами. Они были британцы и жили в верхней части города, но в Канаве появлялись частенько. Рэй подцепил их возле одного из туристических бюро на улице Каннебьер. Как и он сам, они просто путешествовали. Но в Марселе пробыли уже довольно долго. Рэй еще ничего о них не знал – ни чем они занимаются, ни что привело их в Марсель. Их английский выдавал людей образованных, а у того, что повыше, был колониальный акцент, какой именно – Рэй определить не мог. В «логове» они угощали пляжную компанию и привлеченных их появлением девиц лучшими ликерами и бренди, какими могло похвастаться заведение.

– Он там как раз уже готов был провалиться ко всем чертям с одной темнокожей красоткой, – крикнул Банджо, когда они с Талуфой вошли. – Я спас его в последнюю минуту.

Все расхохотались, и старое бистро заходило ходуном.

– С кот’рой им’нно? – ревниво поинтересовался Мальти.

– С губастенькой плясуньей, той, что всё задом-то трясла.

– Самая хрустящая и самая сладкая шоколадная конфетка во всей проклятущей Канаве, – сказал Белочка.

– Теперь, когда у нас есть этот чувак, мы сыграем вам «Каролину», – объявил Банджо.

Я водил ее на танцы – перепляшет хоть кого!

Флейта Лопуха благозвучно вывела мотив, и остальные что было мочи подхватили припев:

Постой, Каролина, постой…

Британцы потребовали для парней шампанского. У барменши было только обычное игристое, кларет и Royal Provence. Ей велели послать мужа за шампанским. Тот вернулся с четырьмя бутылками Mercier с белыми этикетками.

– Так-то лучше, – сказал высокий. – Терпеть не могу дешевого привкуса этих приторных игристых вин.

В перерывах между шампанским парни играли и танцевали. «Каролина», «Мама-папа», «Моя крошка», «Встряхни эту штуку», «Гарви-блюз» – и вообще весь блюз, какой Банджо смог припомнить.

Потом британцы ушли, а шампанское в бутылках еще оставалось, и к тому моменту когда парни доиграли, все они уже пришли в состояние легкого, восторженного опьянения.

На Бомжатнике их нагнала Латна и ухватилась за Банджо. Компания начала расходиться. Каждого звала за собой мечта! Талуфа был в хмельном тумане, но помнил о своем свидании в «Антильских». Латна и Банджо пошли с ним, но, когда они добрались до места, ресторан оказался закрыт. Они вернулись на Бомжатник, где обнаружили пошатывающихся Мальти, Белочку и Имбирька, которые никак не могли определиться, куда же им идти.

– Пойдемте-ка заполируем где-нибудь, – предложил Банджо.

– Нет-нет, – запротестовала Латна. – Уже слишком поздно, и вы все пьяные.

– Молчать, – сказал Банджо. – Не суй нос в мужские дела.

Они немного прошли по набережной и отыскали кафе. И там обнаружили девушку Талуфы: исполненная презрения, она пила пиво с каким-то белым капралом, который, судя по виду, был на мели и вообще сыт этой жизнью по горло – ведь простой солдат не может наслаждаться всеми ее радостями, если до получки еще как пешком до Китая.

Девушка просияла и тут же, без церемоний, бросила солдата, чтобы взять под крыло Талуфу – а у того ноги в косичку заплетались. То, что он не вернулся в «Антильские», сильно ее огорчило. Она ведь по случаю даже переоделась – нарядилась в винно-красное платье, струящееся, поблескивающее. Кудрявые волосы она уложила корзинкой, и в своей пышной красоте, во всём своем манящем очаровании казалась настоящим чудом совершенства, порожденным любовью янтарного Египта и чернокожего Судана.

Мальти забрал у Талуфы гитару.

– Хочу ‘ще по’грать, – прогудел он нараспев. – Сна н’ в ‘дном гл’зу.

Девица увела Талуфу.

Уже снаружи Латна сказала Банджо:

– Не на ту девчонку твой друг нарваться. Я ее знаю. Нехорошая она.

– О-о… Да не убьет же она его, – отмахнулся он. – Давай не будем сопли разводить.

Мальти достиг уже той восхитительной стадии опьянения, когда человеку хочется пить и дурачиться с добрыми друзьями всю ночь напролет. Белочка, который исхитрился многие из стаканов Мальти передать другим парням, был во вполне вменяемом состоянии, а вот Имбирька с головой заволокло непроницаемым туманом.

– Да’айте гулять, р’бята, – сказал Мальти. – Пока звезды не п’линяют.

У него было немного денег, и они пошли в небольшое круглосуточное кафе. Мальти потихоньку бренчал на гитаре и напевал себе под нос отрывки из вест-индских «шай-шай» и «джамм».

Корделия, малютка, ты как вишенка темна,

В кого же ты, Корделия, в кого ты влюблена?

По вечерам матросики в порту в три горла пьют

И в темноте смугляночку никак всё не найдут!

Ну а при свете дня откуда на нее ты ни глазей —

Девица как картинка, хоть сейчас ее в музей!

Люблю ее и так и сяк, любой мне ракурс мил,

А на коленки села – всю и разом оценил!

Они прикончили уже четыре бутылки белого вина с лимонадом, когда ворвался Талуфа, без пиджака, в выпростанной рубашке, хлопающей за спиной.

– Обокрала! Обокрала меня! – кричал он. – Забрала всё, что у меня было, до цента, и сдристнула!

– Всё, что б’ло? Б’нджо г’рит, у тя три тыщи б’ло! – воскликнул Мальти.

– Обокрала как? – переспросил Белочка.

– Обо-крала-как, обо-крала-как… – запел Имбирёк.

Все трое говорили одновременно.

– Все три тыщи св’стнула? – допытывался Мальти.

Талуфа объяснил, что ему хватило предусмотрительности две с половиной тысячи оставить в отеле, но всё, что у него было с собой – пять сотен – девушка украла. Белочка, вне себя от досады на такую дремучесть, перебил его на полуслове:

– Рубаху в штаны заправь, брат, заправь рубаху. Ты не с обезьянами на деревьях в джунглях своих сидишь. Ты на тротуаре, в городе белого человека. Заправь, говорю.

Талуфа был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на его слова. Имбирёк потянулся к нему и одернул на нем одежду.

– Я был совсем в дрова, потому сразу заснул, –