Снег для продажи на юге - Вадим Иванович Фадин

– Вот и задержка, – сказал кто-то возле Аратова. – А ещё спорили…

– Этот случай не входит в статистику, – возразил Еленский. – Внешняя причина.

– А нам всё равно ждать, внешняя она или какая ещё.

– Шофёру-то каково?

Отсутствие машины заметили, очевидно, не сразу: колонна, не задерживаясь, степенно проследовала к воротам и лишь минут через пять оттуда вернулась «коломбина». Вытащить грузовик оказалось быстрым делом; снимать потом трос было, наверно, некогда, и обе машины так и укатили связанными.

Пятнадцать минут давно истекли, но ракета по-прежнему спокойно лежала на стреле установки. Груда арматуры не защищала от ветра, и соседи Аратова, одетые в тёплые, на меху, куртки, энергично топали ногами, толкались, хлопали по бокам руками; ему и подавно неуютно было в демисезонном пальто.

– Часовая задержка пятиминутной готовности, – провозгласил Еленский.

– Брось такие шуточки, – одёрнули его. – Накаркаешь.

– Жаль, нет громкоговорящей связи.

– И буфета.

– Дурацкое положение. Теперь пойдут задержки одна за другой, а мы тут мёрзни да нервничай.

– Напрасно ты не взял валенки у дневального, – обернулся к Игорю Еленский. – Человек помочь хотел.

– Наверно, дадут отбой, – сказали рядом, и Аратов ужаснулся, что ещё раз придётся пройти испытание морозом.

– Так гладко шло…

– Надо было б тебе захватить фляжечку – погреться, – продолжал Еленский. – Как на фронте перед атакой – наркомовские сто грамм.

– Дождались, – произнёс хриплый голос сзади. – Считай секунды.

Ракета бесшумно задирала нос, и Аратов, напрягшись в исступлённом ожидании, моментально забыл о холоде.

Струя жёлтого огня вырвалась из жерла ускорителя. Аратову показалось, что он уловил момент, когда пламя било и било из двигателя, а ракета вопреки законам физики всё ещё неподвижно лежала на стреле, не отзываясь на чудовищное давление струи.

Он как будто и сам улетал и должен был бы заметить и отложить навсегда в памяти каждую мелочь из происходящего с ним, но даже и тогда всё равно упустил бы момент взлёта – опомнившись, увидел бы землю далеко внизу, и голова закружилась бы запоздало. Так и сейчас, словно отсутствуя ничтожную долю секунды, он упустил начало разгона: ракета, только что безнадёжно лежавшая со рвущимся из хвоста огнём, вдруг пропала, перестала существовать, оставив после себя на земле только непроглядное белое облако из дыма и пара. Аратов, успев огорчиться тем, что проглядел нечто важное, лишь после некоторого замешательства догадался скользнуть взглядом вдоль длинного дымного следа – и в конце его обнаружил улетающий язычок огня.

Пришедший звук застал его врасплох. Аратов совершенно забыл, не думал о звуке – и вздрогнул, и уничтожен был, каждой клеткою тела почувствовав страшный взрыв, который не раздался, чтобы смолкнуть, прогрохотав раскатами, не произошёл в миг, а продолжался непрерывно, больно давя на уши – не стихая, а лишь улетая вдогонку за снарядом, по дымному столбу – в высоту.

Огненный язычок быстро превратился в точку (странно было, что она, ничтожная, производит такой шум в небе), она же – распалась на две, и Аратов, понимая, что это отделился ускоритель, всё-таки не знал, за которой из них следить. Выбрав ту, что круто пошла вверх, он ошибся; его точка погасла, и найти в ослепительной синеве другую, подлинный факел ракеты удалось не сразу… Вскоре растаяла и эта, вторая искорка, и от места её гибели потянулся, причудливо извиваясь, белый след.

– Визуально всё нормально, – сказал Еленский, и кругом засмеялись.

– Что они? – спросил Аратов.

– Старая хохма. Мы как-то глядели вот так же, из-под руки, и вроде всё было в порядке: факел есть, след инверсии тянется – летим! – ну и докладываем Б.Д. по телефону: «Визуально всё нормально». Тот доволен, благодарит за службу, а мы потом проявили плёнки – и волосы поднялись дыбом: изделие стало разваливаться при первом же манёвре. Крылья на восьмой секунде сломались – по всей степи!..

– Но сейчас-то, – вскричал Аратов, – сейчас-то она хорошо пошла!

– Будем надеяться. Но, кстати, Игорь, как ты – каково впечатление?

– Не знаю, что и сказать. Я не готов был к такому.

– Страшно не было?

– Почему страшно? – не понял Аратов, но всё-таки помедлил с ответом. – Вот если б я сидел на ней верхом, как барон Мюнхгаузен… Знаешь, я просто забыл, что она может рухнуть на меня…

– Или взорваться и достать осколками.

– Во всяком случае, это было не кино, а… а настоящее переживание. Да от этого психика может измениться: посмотришь – и станешь другим человеком.

– Интересная трактовка, – хмыкнул Еленский. – Между прочим, многие в первый раз увлекаются настолько, что совершенно не слышат звука.

– Слышал, слышал – такой, что, казалось, мне голову вдавит в желудок.

– Ты, случайно, стихи не пишешь?

– Стихи? Почему стихи? Нет, конечно.

– Складно рассказываешь. Но пойдём, поинтересуемся, что успели увидеть телеметристы. И расскажем Б.Д., как ему жить дальше.

* * *

Запуск ракеты Аратов посчитал событием столь грандиозным, что, став его свидетелем, ожидал в Ауле особенной встречи. Он хотя и не заблуждался насчёт собственной роли, но думал о себе и о тех, кто возвращался вместе с ним, о подлинных участниках, словами молодёжных повестей: «герои третьей площадки». Такое, конечно, здесь немыслимо было ни произнести вслух, ни услышать от других. Он постыдился бы сказать нечто подобное и в Москве, среди непосвящённых; впрочем, среди тех он не имел права даже и самым туманным образом намекнуть на род своих занятий, на то, что он видит, где бывает. Понимая, что дома, по возвращении, ему будет не избежать ответов на вполне естественные расспросы, он собирался придумать правдоподобную легенду. С другой стороны, строго следовать букве инструкции, требующей полной немоты, всё равно было невозможно; он подозревал, что все коллеги в той или иной степени нарушают её, проговариваясь жёнам или родителям – иначе немыслимой стала бы их семейная жизнь. Даже мимолётные, вскользь, замечания о полигонном климате, нечаянные упоминания мелочей в пейзаже – и то много сказали бы внимательному слушателю, а слово «изделие» не могло обмануть и самых недогадливых. Аратову претила необходимость деления людей на тех, кому можно сказать всё или многое, тех, с кем следует ограничиться недомолвками, и, тех, кому нужно солгать. Казалось диким, что, будь у него возлюбленная, ему пришлось бы морочить ей голову неправдой: пожалуй, он предпочёл бы сменить работу.

Оттого, что существенная часть жизни оставалась тайной для всех, одиночество его усугублялось: теперь он уже не мог делиться удачами со старыми друзьями или ждать от них помощи при неприятностях на работе. С тем же, конечно, можно было обращаться и к сотрудникам, но их, за краткостью знакомства, Игорь пока не принимал во