Чесночные баллады - Мо Янь

– Восьмой дядюшка, мы вам благодарны за покровительство, – сказал старший брат.

– Второму брату скажи, чтобы впредь не бил всякого, кто под руку попадается!

– Восьмой дядюшка, вам ли не знать, что мы с братом оба с младых лет – люди благонравные, руки у нас пошли в ход, потому что тот парень много себе позволил.

– Если и будете бить, то не по голове, бейте в тело, в мягкую плоть!

– Восьмой дядюшка, а как вы думаете… он утихомирится?

– От такого…

Они забубнили, и Цзиньцзюй пришлось лезть на подоконник и припадать ухом к оконной бумаге, чтобы расслышать.

– Вэньлин всего семнадцать лет, ее нельзя зарегистрировать… – проговорил Цао Цзиньчжу.

– И с вашими связями не получится?

– Вы подбиваете меня пойти против закона? – спросил помощник Ян.

– А Ланьлань всего шестнадцать, с ней тем более не получится.

– С записью в реестре по Вэньлин можно еще хоть как-то поколдовать, а вот с Ланьлань ничего не поделаешь, мы же с вами все тут волостные, у меня руки не настолько волосатые, чтобы ими можно было от Неба укрыться… – признался помощник Ян[49].

– Зовите девчонку, мне есть что сказать! – огласил во весь голос Лю Цзяцин. Язык у него немного заплетался.

– Идите за ней! – поддакнул отец. У отца язык тоже немного заплетался.

Цзиньцзюй тотчас спрыгнула с подоконника, легла, укрылась простынкой с головой.

Вслушиваясь во все приближавшиеся шаги, она закутывалась во мрак одеяла и дрожала всем телом.

Раздел третий

В мгновение ока на дворе наступил конец восьмого месяца по лунному календарю, родители и оба брата ослабили надзор за ней, по вечерам ворота уже не закрывали на засов, а днем ей давали покидать дом. Старший брат относился к Цзиньцзюй с особой мягкостью, незадолго до этого он купил ей обувку из свиной кожи. Она даже не посмотрела на обновку, а сразу закинула ее за изголовье кана.

В первой половине дня двадцать пятого числа восьмого месяца старший брат обратился к Цзиньцзюй:

– Сестричка, не отсиживайся дома, пойдем со мной бобы уберем, второй брат сегодня для семьи начальника Яна угольные брикеты катает, а я один не управлюсь.

Цзиньцзюй подумала, взяла серп и пошла за старшим братом.

За те два месяца, когда она не покидала комнату, поля преобразились. Соцветия гаоляна высохли на солнце, обретя темно-красный цвет; кукуруза обратилась красными лентами; бобовые листья сплошь побурели. Лазурные небеса отдалились от земли, гора Малого цикла, синевшая в самом конце угодий, напоминала сломанное опахало. В воздухе носилось тиканье птиц из гнезд, и звуки эти были настолько скорбные, что у Цзиньцзюй под ложечкой засосало.

Старший брат сгибался в пояснице и косил бобовые, хромая нога чудаковато тащилась за ним, глядеть на это было выше сил Цзиньцзюй. Хромота брата тесно переплелась с ее собственной судьбой, за два месяца заточения девушке много раз снилось, как эта хромая нога давит ей на грудь, затрудняет дыхание, по пробуждении Цзиньцзюй обнаруживала, что ее глаза полны слез.

С бобовым наделом ее семьи соседствовал кукурузный надел Гао Ма. Кукуруза вся уже поспела, но ее еще не собрали. Гао Ма! Гао Ма, куда ты запропастился… Ей вспомнилась картина из прошлогоднего лета: высокий, полный задора и сил Гао Ма свистит, беззаботно идет к ней, бросает несколько фраз и берется помогать ей с жатвой. Его голос и облик с готовностью возник перед ее глазами. От все накатывавших и накатывавших мыслей о нем сердце снова задрожало. В ушах Цзиньцзюй закрутился тоскливый влажный отзвук, которым ответила голова Гао Ма, когда по ней заехали табуретками старший и второй братья. Если бы она собственными глазами не видела эту сцену, то Цзиньцзюй даже и вообразить не могла бы, что с виду всегда добродушный старший брат может быть настолько бессердечным.

– Сестричка, если ты подустала, то сходи на край поля, отдохни, братец и один потихоньку управится.

Лицо старшего брата скривилось, в уголках глаз выступили глубокие морщины, глаза посерели, выглядел он и омертвелым, и подавленным. Однако за отупелостью в его чертах скрывалось нечто, что Цзиньцзюй ясно ощущала, но не могла на словах объяснить, и напоминало это нечто хромую ногу, которую таскал за собой старший брат. Это нечто покрывали сплошные рубцы, оно недополучило в росте и развитии. Это нечто было несчастьем, а несчастье вызывает жалость; это нечто было и уродством, а уродство вызывает отвращение. К старшему брату она питала те же чувства, что и к его искалеченной ноге, временами – жалость, временами – отвращение. Жалость, помноженная на отвращение, отвращение, помноженное на жалость, – запуталась она в двойственных чувствах.

Ритмично стучали кукурузные листья на наделе Гао Ма, накатил прохладный ветерок, сначала растрепал ей волосы, а затем и прорвался под воротник, освежая всю ее сверху донизу.

Тоска по Гао Ма не позволяла ей засматриваться на то кукурузное поле. И та же тоска по Гао Ма вынуждала ее засматриваться на то кукурузное поле. Ветер не затихал, кукурузное поле неустанно шумело, уже засохшие метелки-навершия и наполовину засохшие стебли кукурузы более не могли, как в их молодости, вздыматься и опадать по дуновению ветра. В былые времена бирюзовые листья подобно податливым шелковым лентам реяли на ветру, складываясь в освежающее зеленое море; в былые времена она и Гао Ма лежали на земле и, задрав головы, разглядывали через щелочки между листьями голубые небеса и белые облака, ощущая в душе и счастье, и тоску… От таких мыслей хотелось плакать. Теперь же стебли стояли навытяжку, и ветер мог только приводить их в трепет, но уже не мог их поднимать и опускать.

Шуршали и пожухлые бобовые листья, которые в некоторых местах все еще стелились по земле. Зачерствевшие стручки больно кололи Цзиньцзюй руки. Она поглядела на изнежившиеся за два месяца без работы ладони и глубоко вздохнула. Порыв этого вздоха даже она сама не ощутила. Она почувствовала на себе косой взгляд старшего брата, и отвращение к нему только усилилось, как и тоска по Гао Ма. Цзиньцзюй машинально косила бобы, когда под косой вдруг прошмыгнул серо-желтый зайчик. Он был всего лишь с кулак размером, с двумя черными, как смоль, глазами. Бежал зайчик очень медленно. Цзиньцзюй откинула косу, бросилась к нему, и зайчик по-черепашьи вжал голову в себя, уши его плотно прижались к спине, точно он перепугался. Цзиньцзюй присела и накрыла зверюшку рукой. Когда руки ухватили заячьи уши, сердце Цзиньцзюй пронзило особенно теплое сочувствие. Уши зайчика были такие нежные, походили они на полупрозрачные лепестки, и Цзиньцзюй