Чесночные баллады - Мо Янь

– Ох, да зарабатывать деньги – одно дело, а тратить их – совсем другое. – Жена вздохнула. – Свинину в начале года продавали по юаню за 500 граммов, а на ярмарке за те же 500 граммов приходилось выкладывать один юань и восемь цзяо. Да за десяток приличных куриных яиц в начале года платили по юаню и шесть цзяо, а на ярмарке брали уже за два юаня, к тому же за яйца размером с абрикосы.

– У людей стали водиться денежки, вот почтенный Су из отделения промышленности и торговли отстроил себе дом на пять комнат, говорят, выложил пятьдесят шесть тысяч юаней! Столько денег… – протянул Гао Ян.

– Таким людям деньги легко даются, – откликнулась жена, – а если в земле искать пропитание, то и десяток тысяч жизней все нищим будешь.

– Имеем что имеем, – заявил Гао Ян, – сама вспомни, как мы недоедали еще пару лет назад. А последние два года каждый день у нас пшеничная мука, у наших родителей такого отродясь не было.

– У тебя предки помещики – и у них «отродясь»? – поддела жена.

– Фух, да пустой звук один, а не помещики! Сидели мы с пустыми ртами и пустыми попами, каждый фэнь берегли. Накопили денег – купили надел. А потом отец и мать за эту землю поплатились жизнью. Со слов мамы, до освобождения[54] мы на Новый год покупали себе 250 граммов кунжутного масла, а к концу года получалось, будто 300 граммов съели.

– Какое-то чудесное у вас масло было…

– Никаких чудес. Мама говорила, что, бывало, нажарит она овощей, возьмет палочку для еды, сначала сунет ее в воду, а потом – в бутылочку с маслом, получается, она сразу добавляла туда каплю воды, а мы так 250 граммов дотягивали до 300 граммов!

– Вот раньше люди знали толк в жизни.

– Когда мы стали землевладельцами, и сыновьям, и дочерям пришлось помыкаться, – продолжил Гао Ян, – лучше стало при благодетеле Дэне[55], если бы не он, то пришлось бы мне принять у родителей колпак помещика.

– А ведь почтенный Дэн руководит страной уже лет десять? – заметила жена. – Пусть Небо будет милостиво к нему и подарит ему долгие годы жизни!

– Человек с таким сильным духом долго проживет[56].

– Все-таки не понимаю я, говоришь ты, будто эти крупные шишки во власти кушают одни курицу, утку, рыбу да мясо[57], ходят в шелках, а когда заболевают, то принимают всякие забористые снадобья, и, получается, смерти здесь как бы не остается места? А ведь все равно к семидесяти-восьмидесяти годам неизбежно заходят разговоры о смерти – и хочешь не хочешь, а загибаешься. Возьми хотя бы старика Мэня из нашей деревни, пахал он всю жизнь, почтение от обоих сыновей себе не заработал, как питался неважнецки, так и питается неважнецки, как одевался худо, так и одевается худо, за девяноста ему, а он все равно целыми днями горбатится в поле!

– Так чиновникам же приходится утомлять себя умственным трудом и переживаниями, а мы, деревенские, только и умеем, что руками работать, едим и спим, извилинами нам шевелить не приходится, вот и живем мы долго.

– В крестьяне же никто не хочет, все метят в начальники.

– Вот только начальником тоже непросто быть, ошибку допустишь – и окажешься ничем не лучше любого крестьянина.

Жена надломила побег чеснока и досадливо вскрикнула.

Гао Ян слегка разозлился и сделал ей внушение:

– Осторожнее дергай, сколько денег потеряем на одном подпорченном побеге!

– Вот же зануда, – обиженно буркнула жена, – я же не со зла его сломала.

– А кто говорит, что со зла…

…Автозак подъехал к красным крашеным воротам и со скрипом остановился. От резкого торможения Гао Ян головой ткнулся в тело Лошадиной Морды, запах побегов чеснока мигом улетучился, учуял он вместо этого аромат сырой крови.

Глава 6

Глава уезда с окружным измучили людей

С большими шишками шутить не смей

Как велено садили мы чеснок

Да почему-то сбыть никто не смог

Отрывок из песни, которую Чжан Коу исполнял у дверей начальника уезда Чжуна, когда уже не продавались побеги чеснока

Раздел первый

Цзиньцзюй в полузабытьи припала к спине Гао Ма, крепко-накрепко держась за его плотную шею. Когда они миновали разделявшую два уезда речку Попутную, Цзиньцзюй тут же ощутила, как разом оборвались связи с прошлым, связи с родными местами, связи с родными домочадцами – если их вообще уже можно было называть родными. Ее уши уже не различали криков отца и старшего брата, она их спиной ощущала. Крики эти порхали у нее за спиной лесками с металлическими крючками, перелетая через речку и застревая в густых макушках джута. Глаза она держала плотно закрытыми, вслушивалась она в мягкие хлопки, которыми отзывался джут, пока Гао Ма телом проламывал им дорогу через глухие заросли.

Джут неспокойно бродил водной грядой, расступаясь, как вода, и сливаясь, как та же вода. Иногда Цзиньцзюй казалось, что она сидит в лодочке – хотя она сроду в лодочках не сиживала, – она пыталась открыть глаза, только перед глазами мелькало яркое разноцветье, от которого становилось больно. Она не осмеливалась полностью открыть глаза. Держа их закрытыми, она отдавалась чувству уюта, сменяющегося крайним переутомлением. Гао Ма пыхтел, как вол, мчался вперед, прорывался через неиссякаемые мягкие, упругие джутовые путы, шатался, несся по пологой линии без выступов – так ей казалось. В мыслях у Цзиньцзюй уже медленно заходило огромное солнце цвета старой меди, небо почернело, земля пожелтела, космос повис великой пустотой[58]. Запрыгало несколько незнакомых значков, она не понимала их смысла и не могла припомнить точно, где их видела. Вот они уже и скрылись из виду. А Небо и Земля остались стоять величественными палатами. Бескрайний джут колыхался на прохладном сумеречном ветру, легонько покачивался, медленно опускался и поднимался, напоминая темно-красное море. Ей казалось, что она и он превратились в двух рыбин, которые плыли без усилий.

Джуты, джуты, эй джуты, вы ему препятствуете, вы и мне препятствуете. Кривите ваши темно-зеленые ротики, щурите ваши черные как смоль лукавые глазенки. Хохочете вы без остановки, подставляете нам подножки, с улыбками во все лицо устраиваете нам козни.

Гао Ма упал на землю, и, несмотря на подстилку, которой на миг стало для нее его тело, Цзиньцзюй все равно ощутила упругость джута.

Неистощимый джут клокочущей волной поднялся и накрыл их. Она не осмеливалась открыть глаза, ей хотелось только спать. Она погрузилась