Чесночные баллады - Мо Янь

Видя, какой жестокой решимости преисполнилось лицо любимого, Цзиньцзюй невольно потянула руку, погладила рубцы у него на лбу и жалостливо спросила:

– Больно тебе?

– Здесь мне больно. – Гао Ма положил ее руку себе на грудь.

Прислонив лицо к месту, где пылко билось его сердце, она проговорила:

– Братец… Сколько же ты горечи из-за меня хлебнул… Мои родные братья – те еще волки, все у них на душе почернело…

– Не стоит их бранить, – примирительно вставил Гао Ма, – нельзя сказать, что им живется очень уж сладко.

– И то верно, им непросто все дается, – пробормотала Цзиньцзюй, – убегу я – и все для них будет кончено…

– Ой, Цзиньцзюй, – внезапно прервал ее Гао Ма, воодушевившись, – ты помнишь тот день в прошлом году? В тот день я помог тебе убрать пшеницу, пообещал, что потом, когда сменю батарейку, дам тебе послушать магнитофон, тогда не получилось, пускай же теперь магнитофон твой будет, слушай его в свое удовольствие.

Гао Ма развязал узел, вытащил из коробочки магнитофон. Он нажал на кнопочку, магнитофон зашуршал, и девичий голосок чарующе затянул песенку:

– «Лунный свет пятнадцатого дня светит на край родной, светит на заставу, вспомни же обо мне тихой ночью…»

– Это новая кассета, поет Дун Вэньхуа, – пояснил Гао Ма, – Дун Вэньхуа тоже из армейских, она из Шэньянского военного округа, небольшого росточка, пухленькая такая, приятная на вид[60].

– Ты ее видел, что ли? – спросила она.

– По телевизору видел, – сказал Гао Ма, – у Сунь Бао дома новенький цветной телевизор появился, его семья в этом году вырастила чеснока на сорока двух сотках, на одних только побегах чеснока заработали они более пяти тысяч юаней… Если бы не наша с тобой ситуация, то я бы и сам ни за что из родных мест не уехал бы, растил бы чеснок да деньги зарабатывал бы, в следующем году обещают еще больше расширить посевные площади.

Гао Ма вставил в магнитофон наушники, звук вдруг пропал, Цзиньцзюй немного смутилась, но Гао Ма надел ей наушники и громко объявил:

– Так лучше слушается!

Цзиньцзюй наблюдала, как Гао Ма еще вытащил из узла коричневый конверт, в котором лежала пачка купюр по десять юаней.

– Все, что можно было распродать, я продал, за домом присмотрит братец Юй Цюйшуй… Возможно, проведем мы несколько лет на северо-востоке и тогда сможем сюда вернуться…

Еще один женский голос взревел в наушниках:

– «Али! Али-Баба! Али! Али-Баба! Али-Баба славный и удалый!»[61]

Глава 7

И свет пятнадцатой луны

Теряет полкуска

Продал чеснок – гуляй пляши

Не смог продать – в душе кипит тоска

Отрывок из песни, которую Чжан Коу исполнял торговцам побегами чеснока

Раздел первый

Гао Яна поместили в большую камеру временного изолятора при уездном отделе общественной безопасности. Он не сразу понял, что это за место такое, но на него глубочайшее впечатление произвели ярко-красные створки ворот, прежде он в период скупки побегов чеснока проходил через эти крашенные красным ворота. Насколько он помнил, за воротами открывалась канава с мелкой грязной водицей, в которой росли какие-то полумертвые травинки. В уездном центре негде было укрыться от шума, и только там было тихо. В сточных водах канавы плодилось множество красных жучков, и во второй приезд в уездный центр на продажу чеснока Гао Ян как-то увидал старика в белых шелковых одеждах с жердочкой – на конце жердочки был устроен сачок из сетки от комаров – старичок палочкой вылавливал из воды красных жучков, спутники объяснили Гао Яну, что это на корм золотым рыбкам[62].

Полицейский расстегнул ему наручники, снял их. От раскрепощения рук, даже при оставшихся на запястьях двух некрасивых глубоких багровых бороздок, Гао Яна наводнили такие теплые чувства, что захотелось расплакаться. Товарищ полицейский повесил наручники себе на ремень, толкнул его и объявил:

– Заходи!

Его бросило вперед, вот он и зашел. Полицейский ткнул в дощатый настил у окна и сказал:

– Спать будешь здесь, с этого дня ты у нас Номер 9.

Сидевший на настиле паренек-сокамерник подпрыгнул и, хлопая в ладоши, заверещал:

– Приветствую нового соратника! Приветствую!

Железная дверь с грохотом закрылась. А паренек, выводя ртом похожие на лязг гонгов и скрежет утвари звуки, продолжил вертеться и скакать в узеньком помещении. Гао Ян боязливо наблюдал за молодым человеком. Парня обрили, но из-за чрезмерных впадин на голове машинка для стрижки волос не всюду смогла пробраться, так что у него вся голова представляла собой неприглядно перемежавшиеся участки сизого и белого. А паренек все скакал да вертелся. Гао Яну то и дело открывалось истощенное лицо без единой кровиночки, то и дело открывалась запятнанная черными бородавками спина. Парень настолько усох, что у него почти что не осталось зада. И, пока молодой человек скакал, Гао Яну припомнилась кукла из картона, кувыркающаяся по палочке.

Кто-то снаружи комнаты постучал по железной двери, прозвучало несколько ударов, крикнули что-то. Тут же за высоко задранным над полом железным окошком показалась квадратная физиономия, которая прокричала:

– Номер 7! Хватит хулиганить!

Паренек прекратил скакать, бегающими в разные стороны сероватыми глазищами поглядел на лицо за окошком и заявил:

– Докладываю начальству: я не хулиганю!

– А зачем же ты прыгаешь?! Как там тебя?! – строго поинтересовалась квадратная физиономия за окошком.

Гао Ян заприметил холодный блеск лезвия.

– Это я упражняюсь.

– Сволочь! Разве здесь место для тренировки?

– Ох! – Молодой преступник крякнул, в несколько шагов подпрыгнул к железному окошку и заголосил: – Гражданин-начальник, а гражданин-начальник, вы еще смеете на людей браниться, председатель Мао, великий вождь и учитель, наставлял же всех нас: «Людей не надо бить, не надо ругать!» Сходи-ка к начальнику отделения, у него расспроси, с какой это стати ты на людей материшься!

Провозглашенный «начальником» дежурный высоко поднял приклад винтовки, двинул им по оконному переплету и сердито прикрикнул:

– Ты поспокойнее тут сиди! А то я надзирателя позову, чтобы тебе кандалы на руки и на ноги надели!

Прикрывая голову руками, Молодой преступник вернулся на койку с наигранным воплем:

– Начальник, а начальник, дядя, а дядя, я больше не буду, я пощады прошу!

– Мать твою, вот же бесстыдник! – буркнул вахтер, и лицо за окном исчезло.

Гао Ян услышал скрип, с которым кожаные ботинки дежурного удалялись по проходу.

Проход казался таким длинным, что конца ни ему, ни скрипу не было. Гао Ян вспомнил, что когда