Чесночные баллады - Мо Янь

Раздел второй

Цзиньцзюй разбудил нахлынувший приливом шум. Звук потихоньку захватывал ее, и первое, что она увидела по пробуждении, – озаренное плотным лучом света оттенка мандарина высохшее лицо Гао Ма. То приняло пурпурный цвет, на губах у него в нескольких местах потрескалась кожа. Глазные впадины его зияли чернотой, взъерошенные волосы торчали во все стороны, точно собачья шерсть. Сердце Цзиньцзюй дрогнуло. Только тут она заметила, что его большая рука все еще крепко сжимала ее собственную руку. Окинув взглядом Гао Ма, Цзиньцзюй вдруг показалось, что он ей совершенно незнаком, будто она вообще никогда его не видела вблизи. И тем не менее этот чужак сжимал ей руку. Цзиньцзюй стало жутко, а в душе возникло мощное преступное чувство, которое ее тем более перепугало. Она высвободила руку, сдвинулась назад, в спину ей уперся высокий ряд упругого джута, и она, развернувшись, уперлась ногами в тот высокий ряд упругого джута. Сквозь щели между джутом лился золотистый свет, напоминающие куриные лапки джутовые листья слегка трепетали, словно желая подать ей какой-то тайный знак.

Это был голос отца, по-старчески хриплый:

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй…

Она тут же выпрямила спину, а затем ухватилась за руку Гао Ма.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… – Голос старшего брата, пронзительный, тоскливый, раздраженный.

Голос старшего брата и голос отца скользили, прижимаясь к макушкам джута и уносясь в даль. Гао Ма уже открыл глаза, повернулся и сел. Глаза у него выкатились, точно у загнанного в угол пса.

Затаив дыхание, они прислушивались, шелест джута и оклики с северного берега речки придавали сумеркам странный покой, Цзиньцзюй слышала еще, как билось ее сердце.

– Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Цзиньцзюй… Чертово отродье, так вот что ты замышляла… – Голос отца.

Она почти что видела, как отец плачет. Цзиньцзюй отбросила руку Гао Ма и встала, глаза тотчас же наполнились слезами.

Зов отца становился все более и более унылым, и она откликнулась. Вытянулась, прикрывая ей рот, большая рука Гао Ма. Пахла рука Гао Ма побегами чеснока. Цзиньцзюй стала трепыхаться, жамкая ртом и наобум скребясь о ручищу. Второй рукой Гао Ма придержал ее за талию, потащил ее вперед. Цзиньцзюй ухватилась за голову Гао Ма, услышала, как он втянул в себя воздух, сжимавшая ей рот рука ослабила хватку, тут же Цзиньцзюй ощутила, как ее ногти что-то соскоблили с головы Гао Ма, и между волос Гао Ма потекла, заливая ему брови, струйка золотисто-красной крови.

Цзиньцзюй бросилась к нему, обняла за шею и сдавленно спросила:

– Ты… Ты как?

Гао Ма ладонью потер лоб и сказал:

– Ты содрала ранку на голове в том самом месте, куда мне табуреткой заехали твои братишки.

Она уперлась лицом в его плечо и тихо всхлипнула.

– Братец Гао Ма… Это все из-за того, что я дурная… Я тебя во все впутала…

– Не кори себя, я сам тебя нашел, – проговорил он. – Цзиньцзюй, мне бы понять… Возвращайся, если что…

Гао Ма сел на корточки и обхватил руками голову.

– Нет… Братец Гао Ма… – Цзиньцзюй тоже присела, взялась за его колено и, уставившись в землю, сказала: – Братец… Я решилась… Даже если ты потом с палочкой милостыню выпрашивать будешь – я все равно буду с тобой!

Раздел третий

Солнце припало к земле, краски на небе выцвели, макушки джута накрыла сизая дымка, через которую Гао Ма и Цзиньцзюй увидели, как на бледно-голубом небосводе показались с десяток сверкавших золотом звезд.

Ноги Цзиньцзюй подломились, она без сил повалилась на землю и промычала себе под нос:

– Гао Ма… Я не могу идти…

Гао Ма потянул ее за руки, желая поднять.

– Давай скорее, а то отец и брат сцапают нас с тобой!

– Я не могу идти… – уже плача, ответила Цзиньцзюй.

Гао Ма отпустил ее руки, стал оглядываться по сторонам.

На джутовом поле стрекотали осенние букашки, из далекого селения доносился приглушенный лай.

Цзиньцзюй лежала в растерянности, у нее саднили и болели и ноги, и стопы. Она услышала голос Гао Ма:

– Ты поспи тут, здесь джута соток на тридцать пять тысяч, найдут они нас здесь, только если полицию привлекут, так что ты спи и ни о чем не беспокойся.

Проснулась Цзиньцзюй, когда уже миновала половина ночи. Глазам открылось звездное небо, и каждое светило таинственно мерцало. Падала капля за каплей тяжелая роса, ударяясь эхом струящихся слез об ободранные, пожухлые джутовые листья. Звонко пели осенние насекомые, точно кто-то водил бамбуковой стружкой по металлическим струнам. По джутовому полю бурным прибоем распространялось шуршание – когда Цзиньцзюй была совсем маленькой, она ездила попрошайничать на северное побережье и как-то раз шла по берегу, где неторопливые серо-белые гребешки волн вылизывали песчаную отмель с таким же загадочным шуршанием. Цзиньцзюй вспомнила, что над морем высилось несколько черных рифов и вздымалось несколько безупречно-белых парусов. Все было вроде бы как в движении, так и без движения. У нее голова кружилась от вглядывания в морскую даль. И теперь, смотря снизу вверх на основательный темно-синий небосвод, она неожиданно заметила, что он вертится. Лежа посреди джутового поля, Цзиньцзюй ощущала себя как в лодке. Точно с таким же чувством восседаешь на борту корабля, подумала она. Джут испускал едкий запах, отсыревшая почва тоже распространяла вонь. В воздухе парили две перелетавшие в ночи с места на место птицы, отчетливый шум трепещущих крыльев и напряженный стрекот заостренными стрелами пронзали томную дымку, опускаясь на джутовое поле. Цзиньцзюй и подумала, не перевернуться ли, но тело казалось необыкновенно тяжелым, а ноги и руки окоченели. Поле откликалось множеством слабеньких голосков, словно несметное полчище таинственных зверушек, осторожно переступая с ноги на ногу, продвигалось между зарослями, а в глубинах джута периодически сверкали блуждающими огоньками глаза. Цзиньцзюй охватил ужас.

Через силу она все-таки поднялась, и на нее тут же налетела прохлада второй половины осенней ночи, сырость незаметно обволакивала все конечности, лишая их чувствительности. Цзиньцзюй вдруг припомнилось, как говаривала мать: если в поле заснешь, то туман и пар навлекут на тебя проказу.

Перед глазами замаячило лицо матери. Цзиньцзюй пожалела, что не осталось больше в ее жизни обжигающе-горячего кана, не осталось шуршащих мышей, не осталось пения сверчков в углу, не осталось сонных речей старшего брата и храпа второго брата во внешней комнате, и тут она полностью пала духом. Теперь ей сильнее всего хотелось ощутить отдававший гарью теплый кан.

В голову хлынуло все, произошедшее за ушедший день,