Чесночные баллады - Мо Янь

полицейские вытащили его из автозака, то сразу привели в серую, как железо, комнатку, где его опросил о том о сем полицейский постарше, заключивший: «С этого дня ты у нас Номер 9!» Потом Гао Ян и сам прошел по тому длинному проходу. Он миновал дверь за железной дверью, окно за железным окном, а в железных окнах виднелись отдельные серо-белые, точно из тонких листов белой бумаги вырезанные, лица, готовые по одному дуновению ветерка унестись прочь.

Еще Гао Ян смутно помнил, что, когда двое полицейских вытаскивали Лошадиную Морду из автозака, у товарища голова все еще была завернута в белую полицейскую рубаху. Затем, кажется, притащили носилки и Лошадиную Морду унесли. Гао Ян через силу припоминал, что было дальше, и чем дольше он думал, тем бестолковее выходило, так что он прекратил думать о товарище.

В камере стоял сплошной серый мрак, пол был серый, стены были серые, кровать была серой, даже миски для еды – и те были серые. Через окошко пробивался луч клонившегося на запад солнечного света, заливая серую стенку багровым румянцем. Стоило заглянуть за окошко, как глаза упирались в синий подъемный кран. На верхушке крана имелась стеклом обнесенная кабинка правильной квадратной формы, кабинку тоже заливало переливчатым солнечным светом, стайка окрашенных тем же солнечным светом в золотисто-красные оттенки белых голубей пролетела вплотную к кабинке с присвистом, от которого у Гао Яна мороз по коже прошел. Улетела стайка голубей, но потом пролетела вновь, все с тем же присвистом, от которого у него прошел все тот же мороз по коже.

Именно в этом оцепенении Гао Яна настиг сгорбленный старикашка, охваченные судорогами пальцы стали ощупывать Гао Яна, а резковатый голос поинтересовался:

– Курево… Курево… Новенький, у тебя курева нет?

Гао Ян был босой и с голым торсом, из одежды на нем были только просторные штаны, зловонные пальцы старикашки все липли да скользили по его коже, у Гао Яна по всему телу пошли мурашки, остро захотелось завопить во весь голос.

Ощупав его целиком и так ничем не поживившись, старикашка сердито ушел и черепахой свернулся на настиле.

Сидевший напротив Гао Яна человек средних лет хрипло спросил:

– Приятель, ты по какой статье?

В полутьме Гао Ян не мог разглядеть черты вопрошавшего, только и смог принять его именно за человека средних лет. Малый разлегся на бетонном полу, уперевшись крупной башкой в боковину серого настила. Гао Ян малодушно промямлил:

– А я… Я и не знаю, по какой статье…

– Хочешь сказать, что закатали тебя несправедливо? – холодно отозвался Человек средних лет.

– Я не сказал, что власти несправедливо меня обвинили! – начал оправдываться Гао Ян.

– Не бреши! – Человек средних лет поднял плохо различимый толстый черный палец и свирепо проговорил: – От меня ничего не утаишь, насильник – вот ты кто.

Гао Ян сконфузился.

– Никак нет… У меня жена, дети, зачем мне такой грех на душу брать?

– Тогда определенно проворовался! – объявил Человек средних лет.

– Ничего я не крал! За все сорок лет на свете я чужой иглы не взял в руки! – сердито отозвался Гао Ян.

– Тогда… Тогда ты убийца!

– Нет, сам ты убийца!

– Я-то убийца, – проговорил Человек средних лет, – только никого не убил, я «убитому» по голове заехал палкой, голову ему проломил. Мне говорят, что у него сотрясение мозга, но это полная чушь, разве бывает так, чтобы мозг трясся?

Из прохода прозвучал, прерывая беседу, пронзительный свист.

– Кушать подано! – сипло проорал мужской голос. – Миски подавайте!

Ощупавший Гао Яна старикашка вытащил из-под настила две серые эмалированные миски и сунул их в квадратное отверстие в нижней части железной двери. В то же мгновение камеру ослепительно залило светом, но свечение быстро потускнело, обратившись в заструившийся по помещению желтоватый газ наподобие тумана. Только тут до Гао Яна дошло, что это в узкой камере под выкрашенным во все тот же серый цвет высоким потолком зажгли звездой на небе мелкую электрическую лампочку в форме пестика из-под ступки для чеснока. Потолок настолько высоко вздымался над полом, что даже если бы два высоченных парня встали пирамидой, то они все равно бы не дотянулись до вершины. Гао Яну оставалось невдомек, к чему было устраивать потолок настолько высоко, ведь сколько проблем тем самым учинили человеку, который за смену лампочек отвечает! В полуметре к северу от места, где висела лампочка, имелось слуховое окошко с двойной железной решеткой. После включения света взлетел рой громадных мух, от их жужжания у Гао Яна сразу стало неспокойно на душе. Он обратил внимание, что на всех четырех стенах камеры осталось неподвижно сидеть еще несколько мух.

Самопровозглашенный убийца средних лет – он и в самом деле оказался средних лет – вытащил из изголовья постели эмалированную пиалу и ладонью соскоблил из нее остатки пищи. Обтерев миску несколько раз, он взялся одной рукой за ее край, другой подхватил красные палочки для еды и стал ритмично бить ими о край пиалы. Исхудавший Молодой преступник тоже стащил собственную пиалу с кровати и кинул ее на нижние нары. Стучать о пиалу молодой человек не стал, а принялся что есть мочи потягиваться и зевать, из него в два потока полились сопли и слезы.

Преступник средних лет прекратил бить о пиалу и лягнул Молодого преступника. У Преступника средних лет на ногах были легко тянувшие килограмма на четыре поношенные ботинки из нубука, через дыры в штанине проглядывали черная кожа и желтые волоски. Нога заехала Молодому преступнику прямо в бедренную кость – удар точно вышел очень болезненным, – Молодой преступник вскрикнул, запрыгал на месте, повалился на койку и, держась за ногу, заверещал:

– Убивец, ты зачем лягаешься? Вот же гад!

Преступник средних лет оскалил будто покрытые черным лаком крепкие зубы и со злобной улыбкой спросил:

– Твой папа давно умер?

– Это твой батя давно как помер! – отозвался Молодой преступник.

– Да, мой батя давно как почил, старый полукровка! – заявил Преступник средних лет. Гао Яна такое признание удивило: с чего это собственного отца объявлять «полукровкой»? – А справлялся я о здоровье твоего папаши.

– Мой папа жив и здоров! – сказал Молодой преступник.

– Значит, и твой папаша дурной человек, тот же полукровка! Почему он не объяснил тебе, что нельзя на людях потягиваться и зевать? – объявил Преступник средних лет.

– А чего такого в потягиваниях и зевоте?

– Потянулся и позевал ты у меня на глазах – и порчу на меня навел! – назидательным тоном проговорил Преступник средних лет, сплюнул на пол, левой ногой трижды размазал мокроту и заодно еще три раза прошелся правой ногой по пятну.

– Какая