Атоллы - Ацуси Накадзима

разными книгами и журналами. На самом верху лежал сборничек, напоминавший старое издание сообщества учениц какой-нибудь женской школы (должно быть, токийской, в которой Мариян и правда когда-то занималась).

В Короре не найти ни одного магазина, торгующего книгами из коллекции «Иванами бунко». Как-то раз я случайно упомянул в компании местных выходцев с внутренних территорий имя Ямамото Юдзо [58], и все собравшиеся дружно поинтересовались: а кто это вообще такой? Я вовсе не считаю, будто все вокруг поголовно должны зачитываться художественной литературой, просто хочу показать, насколько удалено это место от центров книжной культуры. И Мариян, возможно, самый читающий человек среди всех обитателей Корора, не исключая исконных японцев.

У Мариян есть дочка, которой исполняется пять. Но мужа в настоящий момент нет. По словам господина Х., Мариян его прогнала. Всё потому, что он, дескать, был страшным ревнивцем. В свете сказанного Мариян может показаться женщиной крайне своенравной и даже грубой – и в действительности кроткой ее, конечно, не назовешь, – но необходимо учитывать происхождение Мариян, обеспечивающее ей среди островитян особенно высокий статус. Ранее вскользь упоминалось о приемном отце Мариян – о том, что тот был смешанных кровей; но на островах Палау счет родства ведется по материнской линии, так что этот момент на положение семьи никак не влияет. А вот родная мать Мариян происходит из старейшего клана Корора, Идид. Иными словами, Мариян принадлежит к самому почитаемому семейству острова, на котором живет. В настоящий момент она лидер Женской молодежной ассоциации города Корора [59], и объясняется это не только ее личной одаренностью, но и унаследованным положением в обществе. Это-то положение, а также нежелание Мариян жить в деревне заставили мужчину, ставшего ее мужем – сам он происходил из селения Нгивал главного острова Палау [60], – перебраться после свадьбы в дом жены, хотя это шло вразрез с местными порядками (несмотря на матрилинейный счет родства, палауские женщины, выходя замуж, всё-таки уходят жить в дом мужа и только в случае его смерти возвращаются вместе с детьми под родной кров). А Мариян его из своего дома выгнала. Возможно, он не только статусом, но и статью оказался ей не ровня. Впрочем, даже получив от ворот поворот, мужчина продолжал приходить к Мариян: желая загладить вину, приносил разные подарки и просил брак восстановить; и однажды она вняла его просьбам – они снова стали жить вместе, вот только характер мужа-ревнивца ничуть не изменился (хотя истинной причиной разлада было, вероятно, не это, а непреодолимая разница в интеллектуальном уровне супругов), так что закончилось всё очередным разрывом. С тех пор Мариян живет одна, без мужа. Отличаясь особой родовитостью (палаусцы к таким вещам очень чувствительны), Мариян может принять в семью лишь человека видного, к тому же она слишком образованна и культурна, так что среди островитян пары ей не найти и, значит, заключал уважаемый Х., замуж, скорее всего, больше не выйти. Надо признать, друзья у Мариян почти сплошь японцы. По вечерам она любит поговорить, подсаживаясь на лавочку к собравшимся стайкой женам приехавших с внутренних территорий коммерсантов. И кажется, в большинстве подобных бесед тон задает именно она.

Однажды мне довелось увидеть Мариян принаряженной. В белом европейском платье, в обуви на каблуке и с маленьким зонтиком в руках. Лицо ее – как обычно, свежее и здоровое – сияло или, скорее, блестело, сочно отливая коричневато-красным; из коротких рукавов выступали крепкие полные руки цвета меди, способные, пожалуй, скрутить даже демона; высокие, тонкие каблуки, казалось, вот-вот переломятся под колоннами ног. Старательно избегая предвзятости, с какой существа слабосильные нередко относятся к тем, кто физически их превосходит, я тем не менее не смог подавить невольной улыбки. Однако в то же самое время – отрицать не буду – испытал уже известное щемящее чувство, которое пережил, когда обнаружил в доме Мариян комментированное издание избранной английской лирики. Но, как и тогда, не смог до конца разобраться, чем именно оно вызвано – видом белоснежного платья или женщины, в него облаченной.

После того как я повстречал Мариян в нарядной одежде, прошло совсем немного времени, и вот как-то днем, когда я сидел в своей казенной комнатке и читал, снаружи послышался знакомый свист. Выглянув в окно, я увидел Мариян: она косила траву на банановом поле неподалеку. Скорее всего, выполняла обязательства по общественным работам, к которым городские власти периодически привлекали женщин острова. Помимо Мариян, на поле трудилось еще семь-восемь островитянок, склонившихся над травой с серпами в руках. Похоже, Мариян вовсе не пыталась привлечь свистом мое внимание (она всегда ходила в дом к Х., а о том, где живу я, скорее всего, даже не знала). Не подозревая, что я за ней наблюдаю, она старательно срезала траву. При этом одета была едва ли краше, чем несколько дней назад, когда специально наряжалась. Как и все островитяне, она вышла в поле босая, накинув выцветшую рубаху аппаппа. И, видимо, сама того не замечая, за работой время от времени насвистывала. Заполнив травой стоявшую рядом большую корзину, она разогнула спину, потянулась – и обернулась в мою сторону. Заметив меня, расплылась в улыбке, но подходить и заговаривать не стала. Нарочито громко, словно пытаясь скрыть смущение, скомандовала самой себе: «Раз, два, взяли!», водрузила корзину на голову и без промедления, даже не попрощавшись, ушла с поля.

В канун прошлого Нового года – праздничная ночь выдалась лунная, светлая – мы втроем: я, господин Х. и Мариян – гуляли по городу, подставляя кожу прохладному ветерку. Прогулка наша продлилась до полуночи: сразу после двенадцати мы планировали пойти в Нанъё-дзиндзя [61], совершить хацумодэ. Дошли до городского причала. В самом его конце был устроен небольшой искусственный водоем, и там, на краю водоема, мы присели.

Уважаемый Х., невзирая на солидный возраст, ужасно любит петь; и тогда тоже во весь голос запел: в основном он исполнял фрагменты из разных оперных арий, которые знал весьма неплохо. Мариян только насвистывала. Вытягивала трубочкой большие полные губы и тоже выдувала какие-то мелодии. В ее репертуаре не было ничего сложного – никаких арий, одни лишь сентиментальные песенки Фостера [62]. Слушая ее, я неожиданно подумал о том, что зарождались эти мелодии, как печальные песнопения чернокожих американцев.

Тут вдруг Х. ни с того ни с сего заявил ей:

– Мариян! А, Мариян! (Он говорил раздражающе громко – должно быть, виной тому был сделанный перед выходом из дома глоток дешевого алкоголя, синтетического заменителя саке.) Мариян, если ты снова приведешь в дом жениха, то на этот раз он непременно должен быть человеком внутренних территорий, японцем,