Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

ее, я понял, что надо жениться на женщине, которая имеет право закрыть тебе глаза, и ты уйдешь спокойно под ее взглядом, не оставляя в душе тревоги за мир, в котором оставлял их обеих — ее и дочь.

Но она отвечала, что я обещал ей жить вечно и, если не справлюсь, постарается сама не задерживаться в этом мире.

Ну что ты скажешь, час от часу не легче — жить вечно!

Есть неизвестные страницы, к ним не лежит мое сердце, не я их пишу. Стыдно взрослому человеку самому становиться страницей, книгой, а если рискнуть? Что мне терять в этом текучем, переменчивом мире, где даже собственное отображение насмешливо перемигивается в зеркалах при виде тебя. Ты даже не опознан, так, замечен, шагай дальше. Вот я и шагаю, не успевая осмотреться, не обнаруженный самим собой, ничей. Кто живет под моим именем все это время? Поговорить бы!

Но он, присвоенный, буду называть его присвоенный, избежит встречи со мной.

Зачем ему терять мое имя, мои замашки, лицо мое, наконец? Он прекрасно устроился, можно сказать, переехал в арендованную мною у Бога квартиру и торжествует.

А может быть, занят, как и я, такими же пустяками? И оба мы, догадываясь друг о друге, ненавидим свое положение.

Какая неопределенность в душе и мире — отсвет желаний, бедность мыслей, сила чувств. Как ты меняешься вместе с уходящей любовью. Она вымывает из тебя лишнее, всякие там золотинки, размывает берега, бурчит, и чувствуешь, что погрязаешь, что погружаешься все больше в неизбежное, пути назад нет. Ты — лавина любви, желто-бурая, неопрятная, полная неизвестных желаний, все смывающая на пути. Ты ничего не можешь дать любящим тебя, просто рычишь и набрасываешься. И если еще совсем недавно ты был родной и приветливый, теперь тебя не узнать. Ты хлынул вразнос, невзирая на возраст, сердце, реальные права и возможности. Ты хочешь стать миром, вот и становись, погибай вместе с миром. Что с тобой делать, что делать с тобой, куда деть, заткнуть, как от тебя укрыться? Ты все рушишь, кем дано тебе это право? Не за что зацепиться, когда любишь, да и незачем. Все решено за тебя.

Из-под попытки птиц проснуться, из-под посвистывания, мелкого и дробного, из-под случайной тишины утра пытаюсь проснуться сам, и у меня не получается. Непонятно, из чего делается пробуждение. Какой силой, какими поступками побеждает эфемерное, едва заметное, почти несуществующее, пуленепробиваемое. Как у Терентьева:

Я пролетаю почивши в Бозе

по голубому вздоху

На облаке мозга

В самой непринужденной ПОЗЕ

УРРЭТ УРРЭОЛА ФЬЯТ ФЬЯТ

ССС ссс ФЬ ФЬ фь фь

СЕРАФИМЫ СВИСТЯТ

Насколько все-таки мир груб по-свински, и ничего не поделаешь, не удастся раскинуться так широко, чтобы его подменить собой, да и толку-то? Что, по-прежнему отказываешься быть жертвой, дурачок?

День святого Валентина в Колумбии

Все-таки это было до них, сильно, сильно до них. Могу ручаться, что одна из них не успела к тому времени достичь девятилетнего возраста.

Остается надежда, что либо они никогда этого не прочтут, либо я по какой-то причине не допишу и книга канет туда, откуда пришла, — в небытие. Слова борются со мной, доказывая свою состоятельность, я уже давно сомневаюсь в их убедительности и силе.

Всему виной ящерка, это ей захотелось от меня на свободу, на свободу, из тьмы на свет, потому что я закрыл балкон, окна, задернул шторы, выключил свет, чтобы сидеть во тьме и не слышать этот проклятый гул со стороны улицы. Адский хор, не хор, а вой, если так умеют выть люди — сколько же их должно там быть!

Звук был настолько отвратителен, фальшив, будто кто-то громадной пятой опустился на целый народ и раздался вопль. Да-да, вопль, на одном дыхании, если там еще оставалось дыхание, воплем облегчения или отчаяния он был? Одно сплошное «уф!» Так женщина выдыхает, освобождаясь от гнета плоти, и это поощряющее, благодарное «уф!» заставляет тебя быть с ней еще и еще. Так женщина собирается с силой, когда тебе ничего не удается, и, выдохнув, продолжает мотать головой, как лошадь в ожидании наездника, который поможет ей освободиться — «уф!»

Боже мой! Я включил кондиционер, и его скрежет чуть-чуть заглушил этот вопль. Невозможно в чужой стране сидеть в гостиничном номере, обхватив голову руками, слушать адский хор на чужом языке.

Вой исчез. Любовь совершалась без меня. Я представил себе огромное совокупление полуголых мулатских тел, так, на улицах маленького городка, за стенами гостиницы. Показалось, если б я решился выйти, пришлось бы идти по телам, совершающим акт любви тут же на земле.

И это с разрешения святого Валентина! Сегодня был его праздник.

Хотелось выть вместе с ними, и я завыл, то ли от счастья, то ли от горя, то ли от одиночества. Я сидел и выл про себя, тихонечко, жалобно, я выл, что одинок, что в этом городе меня никто еще не успел полюбить, что я трушу выйти и присоединиться к ним, хотя мечтал об этом целую жизнь.

Неважно, как я здесь очутился. Всю жизнь хотел и очутился. Люблю места, где меня не знают и не хотят знать. Люблю, где можно жить безответственно и Бог меня не увидит. Где никому ничего не скажет мое лицо. Где я потерян, потерян, и неизвестно, ищут ли меня и буду ли я обнаружен.

А потом что-то живое юркнуло внизу, задев ступни, и сильно напугало меня, пришлось зажечь свет. На изумрудной шторе, почти у самого края, уже наверху, болталась изумрудная ящерка. Их было много здесь, я привык, но эта пыталась разделить мое одиночество.

Она сидела как портной и, казалось, собиралась кроить ткань без мелка и ножниц только ей одной известным способом. Она оглянулась на меня с тоской в глазах, не надеясь, что я, способный все ввергнуть в темноту, выпущу ее отсюда, потому что совсем не боялась этого хора, родилась вместе с ним и готова была броситься в пучину.

Ее надо было выручать, и я приоткрыл балконную дверь, чтобы она могла закончить свое портняжье дело и удалиться.

Но с ее исчезновением еще большее беспокойство овладело мной. Хор уже не выл, он верещал, стонал, и в его стоне можно было различить смысл — физиологический, агрессивный, если можно так выразиться, зовущий меня принять участие в каком-то пожирании любви. Кто кого жрал — неважно, уже точно выделялись отдельные голоса, возникло даже подобие гармонии, некая общая приятность, чем-то напоминающая молитву, я даже услышал среди многих имен свое и почувствовал умиление, что и для меня среди этих свободных людей нашлось место.

Как же это