Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Нужно быть сумасшедшим, чтоб не выйти. И я вышел.

Внизу у стойки консьержа крутился мой гид, колумбиец, очень обеспокоенный. Странный тип из тех, кто одинаково плотоядно смотрит и на мужчин, и на женщин, хотя, возможно, ни те ни другие ему не нужны. Просто не может обойтись без чужой жизни, будто своей у него не было. Ему были интересны люди до отвращения, лицо менялось в зависимости от силы интереса, верхняя губа приподнималась, и улыбка из доброжелательной становилась злорадной, что ли. Потом он спохватывался и сгонял с лица злорадство.

Увидев меня, он воздел руки вверх с криком:

— Вы живы! Я уже черт знает что думал, мы не могли дозвониться вам, собирались выставить дверь. У вас темно в такой день! Вы всё прозеваете. Идемте, идемте!

— Собственно, я уже иду, — сказал я смущенно. — Правда, я не понимаю, почему вы искали меня ночью в гостинице, что могло случиться? Я спал.

— А, спали? Вы спали и видели сны! Конечно. Будто я не успел в вас разобраться за это время! Сейчас я покажу вам сны, которые вы никогда не видели! Он спит у себя в комнате в День святого Валентина! Пойдемте, пойдемте!

Он оглядел меня и, хмыкнув как-то неодобрительно, схватил за руку и потащил к выходу. Крутился над парапетом веранды плод манго, вокруг трепетали колибри. Я загляделся, но он вытолкнул меня из гостиницы.

На улице никого не было, ни людей, ни голосов, никакого воя, никаких распластанных на земле тел.

— Куда вы смотрите? — засмеялся гид неприятно. — Они все в дискотеках. Туда смотрите!

Я поднял голову.

Вдоль всей улицы, уходя в перспективу, набирая силу впечатлений, в одноэтажных стеклянных ящиках, что днем притворялись магазинами, освещенных теперь изнутри негромким мерцающим светом, густо-густо были набиты люди. Свободы движений не было совсем, да и кому нужна эта свобода? Они не шевелились, им не хотелось шевелиться, как неживые, потом я разглядел, что они очень даже живые в едином комке, единой массе и стараются не дышать, чтобы не распасться, не разлучиться под едва слышную музыку. Но так как ящиков было много, людей, попавших в них, еще больше, музыка повторялась и повторялась в каждом, люди как могли подпевали ей, и все это мне казалось там наверху сплошным воем. Только теперь этот вой походил на шепот.

— Вы слишком восприимчивы, — сказал гид. — Не умеете притворяться, а на самом деле завидуете, признайтесь, я тоже, но туда мы не попадем из-за вашей инертности, я даже пытаться не буду, я отвечаю за вас, а вы непременно влюбитесь, и вас зарежут из ревности. Представляете, что сделают со мной? У нас в Колумбии безжалостные суды. Слушайте, что же мне с вами, старым распутником, делать, не возражайте, я вас давно изучил, как развлечь? Здесь можно только смотреть. А хотите, я повезу вас в горы, это опасно, еще опасней, чем быть зарезанным в дискотеке, вас могут украсть партизаны, но впечатлений, впечатлений, денег у вас с собой много?

— Почти нет, — сказал я, роясь в карманах, — так, мелочь…

— И хорошо, и плохо. Ладно, у меня есть, и, если вы захотите девочку, мы как-нибудь договоримся.

— Вы хотите привезти меня к проституткам? — ошеломленно спросил я.

— А вы против? С вашей любовью к экзотике, против? Хотел бы я видеть иностранца за сотни тысяч километров от дома, не хотевшего побывать у проститутки. А еще с вашим интересом к злачным местам…

Я смотрел на его наглую злорадную рожу, не желающую меняться, и не знал, что возразить. На его предложения нельзя было соглашаться, ни на какие, никогда, но кто мне покажет, наконец, горы и женщину в горах, возможно ждущую меня?

— Там еще и воры! — почти визжа, рассмеялся он. — Это очень опасно. Все, что вы любите, греховодник, все запретное, ух, я вас знаю! Все, останавливаю машину. Мы едем. Не беспокойтесь. В конце концов, все блеф. Может быть так, может этак. Я везучий. Какой вы — роли не играет. Считайте, что нам повезет.

И мы поехали в горы.

Когда все страшно запущенно, начинает пульсировать жизнь. Она, конечно, была слышна и до этого, но слишком определенно и равномерно. Ты привык ее слышать. А тут все сдвинулось, забилось, хлынула опасность забвения, предчувствие беды и что-то такое уязвимое и живое, что ты сам начинаешь казаться себе только кусочком целого, а само целое ушло от тебя, сбежало, ты ухватил склизкий кусочек и держишься, проснувшись. Горы, которые днем из города казались далеки и прекрасны, теперь в ночи по мере приближения сливались в один комок, почти неразличимый ночью. Их можно было проскочить насквозь, не заметив. Все стало горы. Ты даже забыл, что оставил за собой город минуту назад. Да и можно ли было назвать эту времянку городом? Есть города, созданные, чтобы передвигаться вместе с тобой. Они как ноша, ты несешь их за спиной и несешь. Кто их строил? Зачем? Можно снять ношу и расположиться в ней ненадолго, да хоть на всю жизнь! Есть опасность, что ты проснешься, а их уже прибрал кто-то и унес. Можно их обнаружить неподалеку в выгребной яме, куда их свалили за ненадобностью. Как мне нравится жить в том, что ничем не является и ничем не притворяется. Вот бы всем нам научиться знать себе цену. Сбросить совесть с натруженных плеч.

Их было немного, танцующих в ночи под навесом из пальмовых листьев, их было немного, всего несколько пар этих отверженных, возможно воров, возможно убийц, проституток, несомненно опасных, но от этого не менее прекрасных, не правда ли? Потому что всем, чем мы хотим стать, они уже стали.

— Ну вот, ну вот, — говорил мой гид, расплачиваясь с таксистом, — вы хотели познакомиться с негритянкой, вы с ней познакомитесь. Нет человека за тысячи километров от дома…

И опять старая музыка про мою любовь к экзотике и вообще к злачным местам.

Он не понимал, этот неотвязный человек, что я приехал не вовремя в его страну или мог вообще не приезжать, она прекрасно обходилась без меня, без моего отчаяния, любопытства, дурацкого представления о свободе, на которую, мне казалось, я способен, только вот кто научит меня танцевать с девушкой при лунном свете и молчать?

— Ладно, — сказал я грубо. — Пора сматываться. Какого черта вы отпустили машину? Впечатлений на сегодня достаточно.

— Молчите! — Он схватил меня за плечи. — Она нас заметила и, конечно, все поняла. Мои соотечественники очень бедны, но понятливы.

Он усадил меня за столик; подскочил тут же, крутя боками, мальчишка