Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Да, ты научился вести корабль, прокладывать путь, управлять людьми, обеспечивать успех, ты даже способен вернуться домой к любимой дочке, но изменить свою жизнь не способен. Хоть и пытаешься. Ты на крючке хорошо оплаченного призвания.

Так что она любила отца и даже находила во мне сходство с ним, хотя сходства никакого не было, — у меня чуб был раньше побогаче, хотя сейчас я лысый, и взгляд не такой растерянный. Трубки тоже нет, я не представляю, как это можно, кроме своей каюты просмолить насквозь квартиру, где три женщины — две дочки и жена. Может быть, он смотрел углубленно, в себя, следя, куда уходят клубы дыма, вызывающего неистовый кашель, Эльку пугающий! Что же, вполне благородно пугать дочь слабым состоянием своих легких, вполне по-капитански!

Но, конечно же, он был симпатичен сходством с ней. Оно прямо перло из него, это сходство, и примиряло.

Она у него получилась, и очень хотелось, чтобы он это понимал.

Но в нем была индифферентность к жизни, все идет как идет — рождаются дочки, отходит корабль, жрет легкие кашель, неизвестно откуда возникший, и незачем лечить.

Он привык смотреть на жизнь, как на воду, не пытаясь ее остановить взглядом. Течет себе и течет. Его дело перевозить грузы и пересчитывать в портовой кассе деньги, его дело отдавать большую часть семье, а на остальные совершать какие-нибудь глупости. Вот, например… Но о глупостях его детская душа имела маленькое представление. И тогда он делал семье подарки. Ему нравилось радовать их, но сам он радовался смущенно, испытывая дикую неловкость от своих мнимых возможностей. Он был простой парень со сбитой не в ту сторону душой. И эта сбитость передалась ей. Она тоже верила, что все еще изменится, что чудеса возможны, влюблялась часто и, ошибаясь, не горевала, а продолжала надеяться. «Заблудилась, — думала она. — Но это не навсегда, не навсегда!» Встретив меня и не успев полюбить, она сразу спросила:

— А вы женитесь на мне?

Что было странно, что было странно и заставляет меня не доверять ей до сих пор. Но и какое-то веселье было в этом. Она знала, что у меня семья, и, может быть, хотела этим вопросом оттолкнуть, кто знает. Во всяком случае, глаза ее блестели, а уголки губ подрагивали в усмешке. Болезни лечились на отцовские деньги, хотя, как уже писал, зарабатывать на себя она умела.

Никогда, никто не заставит меня спросить — был ли в ее жизни, кроме отца, человек, на которого она рассчитывала, не скажу любила? Мне кажется, был. И при воспоминании о нем она мрачнела, но не могла жить с непрощенной обидой в душе и выбрасывала из памяти.

У жены моей, той, что постарше Эльки, я тоже никогда не спрашивал о мужчинах до меня. Предполагалось, что их не должно было быть. Я пренебрегал очевидным, так чисто было ее пребывание рядом со мной. Даже когда затихали чувства и хотелось раздразнить воображение, я сдерживался до такой степени, что попросил однажды:

— Не люби меня так, а то начинает казаться, что я уже в раю.

Трудно поверить, что такое возможно, но я пишу правду; ни грамма лжи, лицемерия в нашей жизни не было, это была одна принадлежащая друг другу жизнь, в которую вплыла Элька. И можно было, конечно, можно остановить ее вторжение в самом начале, но я подвергал себя испытанию на прочность и немножко, конечно, кичился любовью к себе этой быстро живущей девочки, тоскующей об отце.

Жаркий подлый июль. Проявится ли человеческое в моем лице, столько пережившем. Прощу я, забуду? Хочется долго жить, чтобы это увидеть. Надоело быть болью.

Если же вернуться к спинам маминых подруг, к тем застольям в отчем доме, ища ответа вернуться, то вспоминаешь все урывками, будто боишься потревожить острый кусок зеркала, торчащий в тебе.

Ведь их никого не осталось, никого, при моей ненависти к забвению такое особенно обидно. И мамы нет, способной в секунду воскресить все связанное с ними. Нет, она должна была стать архивисткой, моя мама, а не заведующей кабинетом истории партии в институте связи. Приоткроешь дверь, увидишь, как она восседает над кучей газет «Правда», а перед ней за столами африканцы, мечтающие сделать революцию в своих странах.

Жизнь ее в войну была связана с бугурусланским центром информации о пропавших родственниках — сыновьях, мужьях, где она, двадцатитрехлетняя, работала заместителем начальника, и страстная догадливость ее, интерес к людям многих помогли разыскать.

Позже, совсем старую, ее пытались вытянуть на телевидение, рассказать об этом, она отказалась, потому что не могла позволить, чтобы военные подруги и просто телезрители увидели, как она постарела. Это моя мама. Ей не до славы. То единственное, что я унаследовал от нее.

Женщина, оказывается, стареет, любимая женщина стареет, и нет никаких способов вернуть ей молодость.

Я стою перед их портретами в музеях. Они сидят в креслах разодетые, лежат передо мной нагишом, танцуют, дышат, живут. Неужели они когда-нибудь были? Это невозможно! Куда делись? Кто устроил такую подлость? Когда-нибудь я встречу виновницу и обвиню ее в вандализме.

Не в том дело, что картины прекрасны и художники талантливы, а в том, что они были и вот их нет. Кто мы такие, если даже с такой вопиющей несправедливостью веками не можем справиться? Надоело, надоело.

Вот тетя Таня, очень худая, почти как Элька, с вечной подбадривающей улыбкой, она не кокетничает, а льстит мужчинам, даже таким маленьким, как я. Делает вид, что ей со мной интересно разговаривать. А вдруг и на самом деле интересно? Спину ее я помню, рядом с любимой спиной тети Веры, к которой я прикасался особенно, потому что любил хозяйку спины, голос ее низкий, слегка деланый, потому что она притворялась своей в южной маминой компании, которой она, сибирячка, пыталась соответствовать и, наверное, уставала очень. Сама она казалась снежной с абсолютно белой, нет, облачной голубизны кожей. Длинноволосая блондинка, которая в другой жизни была бы цыганкой! Так мне казалось из-за карменистого голоса. Теплыми были только ее глаза, слегка встревоженные, неуверенные в своей красоте и силе. Мне было жалко тетю Веру, какая-то невостребованность была в ней, хотя встреч, по намекам мамы, у Веры было много, она работала участковым врачом, и все приболевшие мужчины считали своим долгом к ней прицепиться. Ох, до чего же я желал настоящей болезни этим, осмелившимся взять ее руку в свою! Я, мальчик, ненавидел ее работу, это хождение по лестницам красавицы, участкового врача, для того чтобы выписать больничные листы симулянтам.

Но я о тете Тане. Она была худа, как методичка, и, кажется, работала методичкой в морском училище. Происхождения она была самого благородного, но об этом не распространялась. Доказательством была ее мама, Марья Сергеевна. Старушка светлая