Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

здесь можно было разглядеть лица, на первой можно было предположить, на что способно оружие, если его усовершенствовать, люди, если их вывести из себя. Там еще оставалась возможность импровизировать, бродя по земле, как по тюремной камере, отвоевывая три метра у противника, возвращая ему те же три метра, снова отвоевывая и снова возвращая, потеряв двенадцать тысяч человек. И какая земля под тобой, сизая или бурая, неважно, туда — назад, туда — назад, Первая мировая. Она была похожа на принудительную прогулку, ты мог подготовиться к следующей войне и что-то понять, но ты ничего не понял.

Эта война была обязана не только родственнику Амры, Гавриле Принципу, но и просто родственникам — царям, русскому и немецкому, она вообще была похожа на коммунальную склоку, где родственники орали друг на друга и постепенно втянули в этот ор уже совсем неповинных людей — соседей.

А дальше — мордобой, кровь, вонища, амбиции. Это была не война за идею, а семейное разбирательство.

И не надо выдумывать, что это крупное гео-по-ли-ти-чес-кое, это наш страх лезет из штанов, наше отчаяние. Смертью смерть поправ.

Я вообще не понимаю, как можно так быстро втянуть людей в чужие конфликты, чужие отношения. Непонятно даже, как они во все это оказались втянуты!

И они сами не понимали, как младосерб Гаврило Принцип, пританцовывая от страха и разрядив револьвер в эрцгерцога Фердинанда, мог затащить их в эту бойню, разлучить с семьями, разбросать по свету, сделать калеками, убить, наконец. Нет, Амра не виновата, и родственники ее не виноваты, виновата невозможность жить в ожидании естественной смерти, в так называемом мирном, ждать, когда это все произойдет, прорвется и тебя не станет. Тут важен любой повод, любая причина вызвать войну. А когда начинается война, да еще такая беспощадная, то начинают искать в ней смысл. А смысл в том, чтобы грабить города и насиловать женщин.

Я не ревную, я слышу этот крик насилия, когда Эльку просто бросают на землю и раздирают по жребию. А моей жене тряпкой затыкают рот, а Амра кончает с собой, устав сопротивляться.

Я ухожу с детства из кинотеатра, где насилие на экране, сразу, с самого детства я не могу видеть женщину, в которую успел влюбиться в первые восемнадцать минут фильма, изнасилованной солдатами или сбежавшими уголовниками. Ее глаза из-под их туловищ, ее глаза, призывающие меня помочь, — и есть война.

Я рыдал, наступая на ноги соседей в зрительном зале, пробираясь к выходу, и с этой минуты изнасилованная актриса становилась моей любимой.

Они, видите ли, считают, что война возникла по экономическим причинам и в конце концов изменила мир к лучшему! Война уничтожила в нас человеческое отношение к женщине. Откуда известно, как я, изголодавшийся по женскому телу, вел бы себя в ту войну? Это не кино, это зависть к товарищам, разрешившимся от бремени спермы, бремени желания и для тебя оставившим место. Это в своем роде победа над противником, где-то насилующим твою женщину, твою жену. Это, в конце концов, биография людей, не успевших стать мужчинами.

Что еще рассказывать друзьям или самому себе, когда все кончится? Что ты уцелел, пуля не задела тебя? Нет, ты будешь рассказывать, как тебя полюбила прекрасная полячка, мысленно отбрасывая подробности этой любви, как она смотрела на тебя умоляюще, а ты был по жребию пятым и все никак не мог решить — овладеть ею или остаться в стороне.

Понятия о славе и победе — вот что меняется в войнах. А Первая мировая, изменившая мир, приведшая к революции, на самом деле не мир изменила, а сделала нас уродами, смирившимися с тем, что где-то насилуют сестер наших и матерей. Господи, сколько можно жалеть себя, описывать тягомотину окопов, ожидание боя, стояние месяцами по колено в болотной жиже, борьбу за три метра чужой земли, только что отвоеванной и уже отданной.

Все не так, мы не три метра оставляем, а тех, кто без нашей помощи не может их покинуть, — детей и женщин.

Мама сказала:

— Не принимай отца. Его мнимое капитанство мне надоело.

И ушла.

Я не успела расспросить, что она имела в виду, оставила на вечер.

Отец не писал уже полгода, но он всегда, уходя в свои загадочные рейсы, говорил нам, чтобы писем не ждали, мы их все равно ждем, но зато твердо знаем, что они не придут. Он всегда честен с нами, почему я не должна открыть ему дверь и обнять? В чем он провинился перед нами?

Я поставила табурет так, чтобы было удобно смотреть на дверь. Смотреть и ждать. Женщина должна научиться ждать. Не знаю, что важно кроме этого. Я боялась взять в руки книгу, чтобы не увлечься и не пропустить стук или звонок. Так и сидела, вся уместившись на табурете, уткнув подбородок в колени.

Ждать вообще приятно. Еще возможно хорошее, плохое же, возможно, не случится, и тебе тепло в ожидании, потому что ты всегда любишь тех, кого очень ждешь. И они тебя.

В этом я уверена. Я сужу по себе. Если меня ждет любимый человек, я вся принадлежу ему, а не совсем любимому — просто очень благодарна. Время идет, и поза становится неудобной, но, если я изменю ее или слезу, отец совсем не постучит.

Он придет только к своей Эльке, к той, что умеет ждать.

Вот вопрос — умею ли?

Моего любимого я не тороплю. Хотя хочется все время спросить — когда, ну когда ты будешь со мной?

Но это нехорошо — у него жена, дочь. А сам он молчит. Раньше говорил, что будем вместе, а сейчас только о любви. Конечно, любви достаточно. Страшно представить, мы вместе, а любовь кончилась, но кто бы знал, что я, такая терпеливая, нетерпеливая на самом деле?

Просто не умею ждать. Не хочу ждать, нет сил ждать, когда все будет у меня в порядке и не надо будет ходить по врачам и ждать их ответа. Они говорят с мамой, а я сижу рядом, как маленькая, и молчу. Я уже давно молчу, когда они говорят. И не слышу.

— Ваша дочь что, немая? — остроумно спрашивает врач, мама толкает меня, а я смотрю на врача и не говорю ни слова. О чем говорить, когда болезни не проходят, папа не пишет, мой любимый человек не хочет жить со мной. Что говорить, когда во мне столько силы, ненужной никому, кроме меня самой, для преодоления всех этих болезней?

Почему со мной советуются люди? Откуда они меня нашли, чтобы советоваться? Неужели я знаю решение всех этих вопросов только потому, что мне бывает больно?

Как странно! И советы мои почти