Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

всем помогают, подруги подтверждают, что это так. А ему не нужно моих советов, нужно только, чтобы я руки держала на плечах, когда он во мне, ему нравятся мои руки. Господи, до чего же мне не везет.

Не дверной звонок, а телефонный, Элька соскочила, забыв, зачем она сидит здесь, чего ждет. Растерянно подошла и сняла трубку.

— Папа, это ты? — спросила она до того, как услышала мой голос.

— Нет, — сказал я, — хотя ты вполне можешь считаться моей дочкой. Хочешь, я буду тебя так называть?

— Не хочу, — сказала она. — Есть ты, и есть мой отец.

— Он что, должен приехать? — спросил я.

— Мама сказала, чтобы я не открывала ему дверь. Значит, должен.

— Ты обязательно открой, — сказал я. — Я знал одного мальчика, отец которого тоже был капитан, а потом ушел к другой женщине. Не знаю, повезло ли ему в новой семье, но вскоре он разбился на автомобиле. Его собрали по кусочкам, он выжил. Но капитаном больше не мог быть. Он стал пить, все больше, потом устроился гардеробщиком на номерном заводе. И, когда однажды позвонил маме мальчика, что хочет навестить сына, она запретила его пускать, а сама ушла куда-то. Мальчик слушал, как отец звонит в дверь, просит войти, и чем больше тот звонил, тем сильней вскипала в нем обида на отца, переставшего быть капитаном и ставшего гардеробщиком.

— Ты пьян, — сказал он. — Я тебя не пущу. Стучи не стучи.

— Я ничего не пил, — крикнул отец из-за двери.

— Нет, ты всегда пьян, я не открою. Ты не капитан. Зачем ты пришел? Ты никого не любишь, кроме себя.

Тот помолчал немного и ушел. А затем, когда мать возвращалась, она увидела, что бывший ее муж повесился в подъезде их дома. Так что ты обязательно открой отцу, даже если он уже не капитан.

— Невозможно, — сказала она и заплакала. — Всегда у тебя невозможные истории. Откуда? Или ты их сам выдумываешь? В жизни так не бывает.

— Только так и бывает, — сказал я. — Но с тобой все будет по-другому, я постараюсь.

Она помолчала.

— А что стало с тем мальчиком, когда он узнал? — спросила она.

— Ничего не стало. Он был уверен, что прав. Мать поддерживала его в этой вере. Сильные ребята. Только сейчас ему уже за сорок, а он так и не узнал, что такое счастье или удача.

— Бедный, — сказала она. — Ты должен меня с ним познакомить. Трудно жить с такой болью в душе.

— Да нет там никакой боли, — сказал я. — Там есть представление о нравственности, о долге, об ответственности перед ним, сыном. Я не знаю, хранит ли он отцовские фотографии, он гордится матерью, она вполне успешна в этой жизни, хочет походить на нее.

— А вот этого ты не знаешь, — сказала она. — Ты не можешь знать, что чувствует человек, который так страшно ошибся.

– Ну хорошо, — сказал я нетерпеливо. — Это я все выдумал, прости. Когда мы увидимся? Сегодня?

— Ты не выдумал, — сказала она. — Мы увидимся не сегодня. Сегодня он должен приехать, позвони мне.

И только услышав телефонные гудки, я понял, что только что мог ее потерять.

— Ну, я поехала, — сказала жена. — А может быть, все-таки ты?

— Пожалуйста, — попросил я. И она поехала. Для этого надо было завернуть беспомощного пса в одеяло и снести в машину. Что тоже лучше бы сделать мне — пес был тяжелый.

Но я боялся взять его на руки. Он почти не дышал, и щелочки глаз смотрели мимо нас. Она все пыталась заглянуть — не идет ли из них кровь, как это было вчера, когда он скулил у нашей двери в коридоре. Но разглядеть ничего не смогла. Он их не открывал, боясь расстроить нас выражением тоски и отчаяния, или стыдился неопрятности смерти.

Чего там долго говорить? Он умирал, ее любимый, его надо было усыпить, и это предстояло сделать ей. То есть она должна была сказать: «Усыпляйте» — и дальше остаться с этим на всю жизнь. Вчера она хотела попросить меня об этом, но, взглянув, как всегда, пожалела.

Этот пес был всем в нашем доме — мной, ею, нашей маленькой дочкой. Он не притворялся. За те два года, что мы взяли его щенком, он так сильно захотел понять нас, что стал нами. Мы приписывали ему свои черты, казалось, что он зовет нас по-человечески: «Маша!», «Мама!», когда после долгого отсутствия мы возвращались домой.

Но нам не казалось, он действительно звал нас, и однажды, когда я вернулся после путешествия с Элькой, встретил меня таким кульбитом, что, перевернувшись в воздухе, ударился спиной и, потрясенный собственным поступком, отвернулся, чтобы уйти, прихрамывая, в глубину квартиры. Удивительная собака! Такая же удивительная, как все за что-то любящие людей существа. Вот только за что?

Говорят, за приют, за пищу. Неужели этого достаточно, чтобы так любить?

Нет, за право быть тобой хоть на время, сменить личину, пожить твоей жизнью. То, что ты сам никогда не сумеешь, — стать им или кем-нибудь еще. Ты только можешь мечтать коренным образом измениться, но не навсегда, а что если навсегда изменить свою жизнь? Не надейся. Она останется прежней.

А он так полюбил нас, что стал нами. Как это — стать нами? С нашими страстями, нашими тайнами, нашими намерениями, со всей этой путаницей в голове, что принадлежит только человеку и считается его внутренним миром. Такой это был пес.

Он вызывал раздражение, как любая собака, когда мы находили в передней две аккуратно рядом лежащие колбаски в знак протеста, что не пустили в комнату, где мы спали. Он делал это регулярно, приводя меня в бешенство. А интересно, что делал бы я, откажи мне в праве находиться рядом с любимыми людьми?

Будучи маленьким рыжим бульдогом, он сначала думал, что некрасив, пока своим отношением мы не убедили его в обратном. Да и нетрудно было убедить: вертелась в воздухе неповторимая рожица, нелепыми своими чертами, абсолютной деформацией черт производящая, как ни странно, правильное впечатление. Ты никак не мог к нему привыкнуть, к этому постоянно меняющемуся оттиску в воздухе, а это значит, что не терял интереса, вглядывался, все время пытался понять, как такое может существовать. Требовалось разгадать, что это такое возникает рядом с тобой, лижет железный ободок ножки твоей кровати, смотрит на тебя, сидя посреди комнаты, наклоняя голову как-то через раз, будто по команде, а на просьбу: «Подойди ко мне! Я хочу посмотреть тебе в глаза!» — приближался и обдавал тебя то ли от радости, то ли по причине бульдожьего своего устройства струей такого запаха, что