Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин

Владельцы больших и гордых псов встречали его в сквере восторженно, когда мы выходили на прогулку, такой он был добрый и веселый.

Другие собаки ревновали, а потом по привычке подражать хозяевам тоже смирились и начали позволять ему играть с ними. А ведь не позволяли вначале! Потому что он совершенно не чувствовал обстоятельств, не понимал, кто кому принадлежит, и вел себя доверчиво бесцеремонно. Он хотел играть, только играть. Как хочет играть наша маленькая дочь, разрушая все планы. Он хотел играть ради нас, с нами, как и она, но для этого требуется наше понимание, на которое не хватает терпения.

Я гнался за ним по скверу с угрозами, которые вряд ли произнес бы в адрес самого прожженного хулигана. Два года назад жена привела меня в дом, где хозяйка усадила нас на диван и разрешила понаблюдать за игрой недавно родившихся бульдожек, чтобы выбрать.

Они скопом носились по комнате за мячиком, сосредоточенно и немного хмуро, как это делают бульдожки, когда им надо добиться своего. Они отталкивают друг друга, сталкиваются медным лбами, пихаются лапами, а он, честно пробежав всю дистанцию за мячиком вместе с ними, остановился, когда они исчезли под кроватью, посмотрел вслед и… вздохнул. Этот печальный вздох решил его участь.

— Он? — спросила жена, желающая сделать дочке подарок в день рождения, но делающая мне, потому что я мечтал о бульдожке всю жизнь. Я только махнул рукой — чего там думать, бери.

А теперь он умирал от рака лимфы, через два года, и его надо было везти усыплять.

Вообще-то она уже возила его под капельницу, сидела с ним четыре дня в клинике, с ней он вел себя безропотно. Да и со мной ездил, окропив кровью шарф, который я ношу теперь только в те минуты своей жизни, когда должен встретиться с врагом. Капельки его крови лишают меня страха, я действую как бы от его имени, пепел Клааса стучит в мое сердце, и я почти всегда побеждаю.

А здесь я испугался. Я не хотел привезти и сказать врачу: «Колите, мы согласны. Он все равно не будет жить».

Мне и так казалось, что умирал он не своей, а моей смертью, уносил какую-то мою болезнь с собой. Так что это было чем-то вроде самоубийства. И она поняла, что мне трудно, но ей-то самой! Отношения между ними были куда тоньше, куда человечней, чем наши с ним. Они, эти отношения, были построены на мне, на моих проблемах, моих капризах, отчаянии, действительном и мнимом, на моих прихотях и унынии. Со всем этим им приходилось считаться и жить, жить рядом со мной, испытывая жалость и разочарование.

Они жили ради меня, я ради них не жил, они могли умереть ради меня, мне же только казалось, что готов все сделать ради них. Они были бессмертны, я смертен, и сейчас, когда надо было сделать одно движение — подменить жену в этом поступке, увезти его в клинику, мне показалось, что это я еду умирать.

— А я? — спросила жена. — Мне разве легче?

А потом взяла, завернув в одеяло, и пошла к машине, даже не предложив мне поехать вместе.

Не знаю, о чем она думала, когда несла его, уж наверное, не обо мне. Но любила она нас обоих, когда несла его умирать.

Меня спасла Копакабана. Многих спасла Копакабана, но до нее надо добраться. А я добрался легко, мне предложила туда полететь, да, пришла и предложила, первая любовь.

— Я куплю тебе билет в Бразилию, — сказала она. — Ты хочешь полететь со мной? Мне очень одиноко, сын отказывается со мной лететь, ему неинтересно. Так ты полетишь?

Отвечать даже неловко. Конечно, Бразилия — желанная страна. Конечно, я хочу на лучший в мире пляж Копакабану, но почему с ней? Только потому, что муж ее, банкир, ушел, оставив ей шестисотметровую квартиру и много денег? Почему с ней, когда самое главное осталось в детстве и наше пребывание рядом было смешным и бесплодным?

Может быть, она покупала меня вместе с детством? Но я никогда ей не нравился настолько, чтобы всю жизнь помнить.

Были и другие мужчины потом, другие истории, богатство, наконец, но был еще и ее характер, о котором я забыл и не хотел вспоминать, потому что ее больше нет. Ее нельзя обижать даже в мыслях. Да и за что тут обижать, просто в самую главную минуту находило на нее что-то, зашкаливало в ней, и она делала глупости, но такие, что обязательно разрушали ее жизнь.

Глупостью это было? Скорее, где-то рядом с глупостью, какая-то безалаберность, недальновидность, все во вред самой себе. Виной всему ее внешность. Со своим вздернутым носиком, маленькими черными глазами, ртом уголками вверх, делающими лицо постоянно улыбчивым, крепкой фигуркой, которую портили только слегка кривоватые ноги, но она научилась ставить их так ловко, что и делало ее абсолютной и бесспорной кокеткой. Но дело в том, что она только казалась кокеткой, а сама целомудренной была до идиотизма. Почему я должен ехать с ней на Копакабану?

Сколько борьбы нам пришлось пережить в детстве, пока я объяснял ей, что любовь — это когда вместе, совсем вместе! Ее воспитали так, что мои объяснения вызывали у нее ужас. Даже не воспитали, она была с примесью какой-то кавказской княжеской крови, отец-офицер умер очень рано, а такие княжны надолго остаются девушками, выходящими на балкон, чтобы взглянуть на небо.

Мама ее была очаровательней и доступней. Она смотрела так, будто извинялась за эту свою доступность и желание сделать мужчине приятное.

Этим пользовались, но появился человек в такой роли, как я сейчас, семейный, стал ходить к ней, помогать им как и чем мог. А мог немало. По традиции он, кажется, был начальником маминого треста, не помню. Его тоже звали дядей Гришей, и он ничем почему-то не вызывал Таниного раздражения. Ну и давно же это было! Так давно, будто и вовсе не было!

Моя избирательная память рассчитана скорее на общие воспоминания, чем на детали, но как Танька мыла в коридоре полы, подоткнув подол, помню. Невозможно прекрасно! И ноги ее не вызывали сомнений в абсолютной стройности. Она умела мыть, повернувшись к тебе задом, не подозревая, что это может вызвать у меня еще какие-то эмоции, кроме сочувствия к ней. Я даже выщербленный зеленый таз с грязной водой помню, и тряпку половую, и недовольное Танино лицо. «Что ты уставился? Проходи в комнату. Мама на работе».

А