Риск - Лазарь Викторович Карелин

эта Данута, хозяйка лесопильного завода и смотрительница трогательного музея Пушкина, ее прапрадедом тут учрежденного, эта скромного окраса женщина, но столь вдруг схожая с красавицей Натали, — стало быть, она и подвигла его на в общем-то смешную затею? Что за пирование вдруг? С какой стати? А потому что женщина…

Кавказцы-братцы уже принялись за дело. В садике при доме расположились, стали там разводить костер. Им помогала соболинобровая, опоясавшись полотенцем. Уже на столе в садике разлеглись все рыночные дары, уже запахло терпким зеленым луком, молодым тут, остро-терпким, едва вынырнувшим из трудной земли. И река рядом была, там, в конце пологого спуска. Река в извиве, неширокая, сине-темная. И позади тайга стеной вставала, близко выходя к городу. Небеса нынче выдались прозрачные, с малыми, как паруса, тучками. Трава на пологом спуске была молода, дышала слышно своей молодостью. В конце участка примостилась из толстых бревен банька, такая совсем, как на сцене Большого театра, в «Хованщине». Но там было хмуро, там было страшно. Там неистовство жило — на сцене театра. А тут было все по сердцу, все родным, уютным, радостным. Угадывалась Родина, читалась. А знал ли он ее, свою Родину? Русский человек, что он знал о России? О курортной — да. А об этой, какая встала в глазах, об этой, что за порогами, — не знал, не ведал.

Москва — не Россия, хотя и Россия. Его мир, в котором обретался, был лишь отчасти российским. А то и совсем не российским. Не знал, зная, не умел понять, ощутить, живя по «картинке» на телеке, в картинке той себя определяя. Так сказать, ориентируясь на местности, но — экранной. Да, а реальная жизнь заносила его в чужедальщину. И на долгие сроки порой. Там, в Африке, служа какой-то высокой политике, по сути интригам, он делал свое дело, клал якобы рельсы, торил какие-то пути, охранял — это главное — покой посольских, жил и вольготно, и сытно, и, конечно, не своей природной жизнью. Был в командировке от России. Ныне, случайно, залетел за пороги, в Россию проник. Господи, как тут воздух свеж! Господи, а речка, речка какая! И родные косоглазики…

Явилась, запыхавшись, Данута. Не одна пришла, прихватила с собой даму местного значения, худущую, в очках. Очень умную даже при беглом огляде. Но худую, как вобла. Это была явно верная подруга. Она сразу же воззрилась через очки на Удальцова, стала про него размышлять, думу думать. Какую? А ту самую, какую думают лучшие и верные подруги, некрасавицы эти, когда размышляют про судьбу своих подруг-красавиц. Им, подружкам своим, они хотят счастья. А счастье, что ни говори, это муж. Ну, овдовела. Но не быть одной век же. А этот, мужчина этот, подходит ли он, если что, если — а вдруг? Обычные размышления, извечные. Говорить-то можно обо всяком разном, но думы роятся про одно и про главное. И не зря же этот видный москвич пир затеял в будний день. Ох, не зря!

Глядела-глядела очкастая, смекала. Протянула руку, знакомясь:

— Виолетта Уварова, местный врач. Стоматолог.

— Вы-то мне и нужны! — возликовал Удальцов. — На ловца и зверь!

— Это я-то зверь? — распрямилась Виолетта. Платье на ней висело, ножки — спичечки. Но глаза за очками были зорки, светились самоотверженным пламенем верной подруги.

— В смысле, что очень, очень нужны, — сказал Удальцов и распахнул перед дантисткой свою белозубую улыбку.

— Вам? — всмотрелась, покивав удовлетворительно. — Вот уж вам на судьбу пенять не следует.

— Не мне. Пойдемте. — Удальцов подхватил врачиху под острый локоть, повел к столу, за которым горбилась, что-то шинкуя, соболинобровая.

— Оглянись, красавица!

Оглянулась.

— Улыбнись, красавица!

Что ж, улыбнулась, пригородив рукой щербатый рот.

— Вот, знакомьтесь! — приказал Удальцов. — Вот врач, вот пациент. Даю неделю сроку, чтобы исчезла эта неловкость в улыбке. Красавицу в своем городе проглядели. Счет мне. Условились? Но только не золотую коронку. Ни в коем случае! Условились?

— А ну-ка, бабонька, отвори-ка рот, — ужимая губы, повелела очкастая. — О, да тут работы! Слишком много кедровых орешков зубами перетерла, бабонька.

Стол уже был протянут через сад. Стол, составленный из трех малых столов. Уже укрылся этот коленчатый стол разными скатертями, но нарядными, крахмального литья, из старины. И заставлялся посудой, тоже тяжко-добротной, в синеву благородную, тоже из старины.

Стол обустраивала сама Ядвига Казимировна. Ей помогали две почти одинаковые пристарившиеся женщины. Прибыли, поступили в ее распоряжение. Бедно, но чисто одетые. Разволнованные донельзя.

Все поглядывали на видного этого мужчину, ворвавшегося в знаменитый в городе дом. Зачем? Как — зачем? А их Данута? Тут никто и не сомневался, что не без значения весь этот пир затеян. Никто из тех, кто прибывал на зов праздника, который разгорался в будний день, — в этом садике старинного дома, богатого в городе дома с прошлым славным, да и с нынешней прочностью. Это был дом Анны Сергеевны Чуклиновой, хозяйки самого большого в городе лесопильного завода. Это был дом Ядвиги Казимировны Залесской, шляхетского рода дамы, но тут, вот здесь, в российской глухомани родившейся. Да, тут, но Польшу свою здесь сберегшую. Как и ее предки, как тот же пан Владислав, построивший храм в этом городе в былые времена. Польша тут жила на русской земле. Три передела Польши сюда вышвыривали, здесь оставляя до конца дней своих, польских противоборцев, свободолюбцев, знать шляхетскую. Студентами прибывали за пороги, месяцами добирались под конвоем. Обосновывались, имея при себе Библию, распятие, крестик на шее. И, может быть, еще шляхетский кафтан, изодранный, пышный. И начинали, начинали, себя храня. Тут жили и казаки, с Дона казаки, те самые, что были конвоем. И еще те, кто сюда и иных знатных ссыльных сопровождал, и из царских фамилий, как твердят легенды. И тут жили местные люди, русские из охотников, зыряне из рыбаков. Все они еще лес валили, все они еще и золото мыли. Иной раз кто-то да и находил жилу. Но скрытно, таясь, не бахвалясь, золото намывали. Страшились, что налетят на золотишко пришлые, сомнут город. Оберегали свой городок, боясь пришельцев, не ожидая — правы были! — ничего хорошего от пришлых. Жили сами по себе, спасаясь за порогами, за непроходливыми в верховьях речками, за непроходливыми, почти таежными тропами. Даже в лагерные времена, когда неподалеку учреждались лагпункты и рейды, где гибли люди тысячами, даже в те страшные времена сюда лагеря свою колючую проволоку не простирали. Трудно было с дорогами, сплав молевой был почти невозможен. А тогда — зачем сюда гнать людей с их подневолиной?

Пришел местный священник. Он был не стар,