Риск - Лазарь Викторович Карелин

Загудел рынок в Трехреченске. Откуда-то добыты были обширные корзины, куда просто влетали куски мяса, баранины, пучки зелени. Весь рынок был досмотрен. Бралось все, что хоть как-то могло быть нужным для пира. Наступил и черед напитков. Тут уж сам Удальцов, подойдя к ряду киосков, странных каких-то, почти дотов, с малыми оконцами для товара, и толстостенных по здешней суровости природы, — эти товарные посты явили ему скудный выбор. Ничего, лишь бы не отравиловка. Удальцов стал принимать бутылки, указывая, какую подать, стал рассматривать, на донышко заглядывая, на просвет глядя. Он в этом знал толк. Но и он порой в сомнении пребывал, брать или не брать сосуд в нарядной этикетке, похвалявшийся заморским своим первородством.

Он советовался с кунаками. Они тоже что-то понимали, тоже были торговыми людьми. Но их опыт был куда поскромней.

Консилиум учинился.

— Вроде, коньяк настоящий, — говорил старший из братьев, Ашот. — Цвет маслянистый.

— Не коньяк, а бренди, — говорил младший брат, Левон. — Похуже будет.

— Лишь бы не спирт с чаем, — говорил Удальцов. — Вот, наша водочка, вижу, что настоящая, бутылка внушает доверие. Берем нашу.

— Шампанское брать? — вертел в руках бутылку, запылившуюся в киоске с давних пор, недоверчивый Ашот. — Почему такая пыль на стекле?

— Неходкий товар, — отвечал продавец в нелепой каскетке жокея. — У нас шампанское подают только на свадьбах. А свадьбы, сам знаешь, Кавказ, теперь нечасто случаются. Невесты есть, женихов маловато. Бери шампанское, раз загулял хозяин. С ручательством отдаю. У нас не научились еще шампанское сочинять. — Совсем не шла ему каскетка.

— Так не у вас, привозной товар.

— К нам подлог страшатся везти, — строго молвил курносый жокей. — Спымаем, шеи намнем. Не уйдут через пороги-то, не успеют. Ты вот, Кавказ, урюк привез. Чистый товар, рассыпной. Можно и попробовать, в пальцах помять. Не подлый товар, вместо сахара для чая вприкуску.

Взяли и коньяк, взяли и шампанское.

Удальцов окликнул издали какой-то драндулет с побитыми бортами, подкатила машина-фургончик. Уговорили сразу водителя, когда Удальцов сунул ему пятисотенную бумажку.

Рынок притих, приглядливо наблюдал, как загулял купец. Что ж, если деньги есть, так отчего же и не погулять. Случалось… Когда-то…

Сунулась со своими корешками и молодая женщина с соболиными бровями, но, жаль, с щербатым ртом.

— Корешки твои нам не нужны, — сказал Удальцов, дивясь и жалея, что так хороша женщина и так обобрана в улыбке. — А вот ты сама нам могла бы подсобить. Садись в машину.

И женщина с корешками чудодейственными в узле, подобрав юбки, мелькнув сильными, прекрасными ногами — зачем и корешки, коготки эти? — забралась в кузов.

Беден был рынок, а все же набил своими скромными дарами фургончик. Машина покатила, сигналя, оповещая город, что вот вам, загулял приезжий купец, денег ему некуда девать.

Удальцов сел в кабину. Он не знал, куда ехать, название улицы, переулочка не упомнил. Но тут было все в открытую, все приметным. За собор если повернуть, за сквер если заехать, а вот и тот переулочек, где стоял самый пригожий на вид дом. Потому и постучал в дверь этого дома, что тот окликнул его своей пригожестью, своим зазывом — в тишину, устроенность, беспечальность. Не тут-то было! Никакой в доме не было тишины. Тревога там обосновалась. Но — вшагнул. Впрочем, не его это была тревога. Его тревога — вот она была тревогой. А тут, ну, что тут? Вдова молодая тут жила, богатая по местным меркам, — вот и ответ. Раз молодая да богатая, вокруг осами женихи, как вокруг цветочной клумбы. Не этот, раскосоликий, в мелких до срока морщинках, управитель у вдовы, так кто-то другой. Не велика проблема, житейская история. А что в перепуге бабушка, и это можно понять. Все бабушки на свете хотят прекрасного, особенного счастья для своих распрекрасных внучек.

9.

На рынке он скупал все, не торгуясь, пижонил, расплачиваясь, забывая сдачу взять. Жаль, конечно, что так себя вел. Рынок свой обиход имеет, свои правила. И свою всякому покупщику оценку дает. Тот покупает, приглядев товар, но его тоже приглядывают, приценивают. На рынке его поняли, если бы он был пьян. Пьяный человек дурит, бахвалится. Но он не был пьян. Он всего один стакашек принял от кавказцев. Может, и задурил напиток, не исключено — с Кавказких гор жидкость. Но нет, он не был пьян, этот купец размашливый, этот русский, уж тут без ошибки, человек. И рынок был российский, хоть и зырянский отчасти. Да и зыряне были русской примеси, смесью с помесью были российской. Его не поняли на рынке. А он бы и сам, спроси его, себя бы там, в рывке этом, не сумел бы объяснить. Зачудил? С чего бы? Может, вольную радость ощутил, избавив спину от изморози страха? Допустим. Но тут и еще что-то было, затаивалось.

Прикатили. Покрутил он звонок, вышла Ядвига Казимировна и только чуть брови вскинула, не давая себе выказать изумление.

Перед этой польской старухой нельзя было пижонить, глупо было себя вести глупо. Того и гляди, промолвит свое словцо оценочное: «глупистика». Умна была, зорка.

Он ей сразу, еще на крыльце и шепнул:

— Ваша Данута свою версию придумала. Не жильца, мол, впустили в дом, а дальнего родственника. Ваш дом, мол, не из тех, где комнаты сдают постояльцам. Правда, верно?

— Правда. А что за родственник, с русской или польской стороны?

— С русской.

— А ведете себя, как подгулявший шляхтич. Пир вдруг решили закатить. Шляхетский размах. Или денег уж очень много, пан путеец?

— Деньги — трава, — сказал Удальцов. А что еще он мог сказать? Он был перед старухой открыт, читался ею. Она, может, и догадалась уже, что с ним происходит, что в панике он, что сбежал в эту глухомань, что… Как прознать, про что думает старая женщина, разглядывая тебя? Ее опыт души велик, ее зрение слабеющее пронзительно. Да и сам бы он, допроси он себя, когда вот тащил в чужой дом какие-то куски мяса, коробки с бутылками, какие-то мешки с урюком, — он бы, спроси себя сам, понять себя не смог бы. Так, взбрело в голову. Но «так» — ничего не случается. На всякое «так» находится исподволь объяснение. Что — так-то?

— Пойду, позвоню Дануте, — сказала Ядвига Казимировна. — Покличу. Не для меня, разумею, для нее стараетесь? — И ушла, вынеся вердикт.

Ах вот что, это он взвился, чтобы женщине молодой и пригожей понравиться? Так вот в чем «так»? А что,