Риск - Лазарь Викторович Карелин

Этот священник, отец Григорий, осмотрелся, воззрился на Удальцова, надолго в глазах удержал, во взыскующих. Вроде как принял, благословил. Подошел к Дануте, крестиком осенил, погладил, едва коснувшись, по плечу. Он был другом семьи, он тут явно частым был гостем. И он Дануту оберегал, обязан был оберегать.

Уже чудо-ароматы пошли струиться по саду. Что может быть ароматнее прижаренной баранины, да еще дымка березовых полешек, да еще лука, да еще откуда-то из неведомости сладкого зазыва урюка? И речка вплетала свой аромат в этот общий дух, издали наносила свое свежее дыхание. И тайга присылала в ветре свой выдох-вздох, загадочный этот таежный настой, на смоле, меду, загадочных корешках.

Прибывали гости. Не гости, а друзья. Это был народ все избранный. Две похожие полустарушки, когда их представили Удальцову, вернее, его представила Данута им, как оказалось, были в городе библиотекаршами, книгочеями, но заодно и учительницами русской литературы. Они одинаковыми были бедной одеждой, но разными убеждениями, о чем сразу же и сказали. Одна — ее звали Машенькой, хотя было ей под шестьдесят, — не принимала ничего из происходящего в стране ныне, другая, — ее звали Леночкой, и тоже было ей к шестидесяти, староликой уже была, — та, напротив, стояла за все новое в стране, за демократию, хотя, конечно, нуждающуюся в поправках. Сразу и завели с Удальцовым про все наиважнейшее беседу.

— Вы из Москвы? — спросила Машенька. — Ох уж эта Москва, вертеп многолюдный. Но вы, надеюсь, раз вы, как могу заключить… — Не стала досказывать свои заключения. Все было ясно-понятно ей про этого удальца. Но все же, хоть внешне он был «парой» для их Дануточки, а все же еще надо его и как следует проэкзаменовать.

А вот Леночка его приняла сразу. Возликовала. Он ей понравился. Она, о, она знала толк в красавцах-мужчинах. Этот был таким самым, кто когда-то, некогда, ну, давным уже давно, а вскружил ей голову. Обманул, конечно. Но она его простила, ставя его высоко, а себя низко.

— Чем же вы там занимаетесь, в своей Москве? — спросила Леночка. — Ядвига Казимировна сказала, что вы — путеец. Великолепная профессия. Что может быть прекраснее, чем торить дороги! Но только сберегите наш город, умоляю. Железную дорогу сюда вести надо, это неизбежность, но надо так как-то все обдумать, чтобы в наш город не нахлынул пришлый люд. Вы все хорошенько обдумайте, Вадим. Вы теперь наш. Вы с нами. Пророчествую.

Все все знали, все все поняли. Господи, как хорошо ему было на душе. И Данута стояла рядом, насупленная, милоликая. И небо светилось тучками. А река в близкой дали синевой осеняла.

— К столу, к столу! — позвала Ядвига Казимировна. — Эй, кто поднесет нам шампанского!? — Помолодела старая полячка, распрямилась и похорошела, проглянуло в ней былое ее. — Эй, кто там!

Кинулись братья Ашот и Левон. Отворили бутылки, на поднос выставили бокалы, поднесли запенившееся.

Еще доходил шашлык, ширя ноздри. Еще пар плыл над казаном с пловом, пар, а не запах. Плов еще не достиг своего дивного запаха. Но вот шампанское, как велось в старину, — его уже можно было пригубить.

И зазвенели бокалы, оповещающи. О чем? Не праздник какой-то календарный тут отмечали. Будничный был день. А что отмечали? А вот надежду. Она тут копилась, набирала свой напор. Данута их завдовствовала — вот беда. И опасный вокруг нее хоровод закружился, кому неясно. А тут явился добрый молодец. Вдруг. Как с неба. Разве не перст Божий? Браки сотворяются на небесах — или не так? Кто сочиняет судьбу человека, как не Господь? Ты сам что хочешь придумывай, как угодно собой распоряжайся, а располагает-то Бог. И потому, а вот потому и звучат так звонко, будто колокола в тонкий звук ударились, эти бокалы с шампанским в будний денек. В славный денек.

Друзей Дануты и Ядвиги Казимировны страшило что-то. Ядвигу Казимировну страшило что-то. Самое Дануту страшило что-то.

Пожил, покрутился в жизни Вадим Удальцов, что-что, а тревогу умел распознать в воздухе. Хоть и в таком вот, шашлычно-беспечном. Да уже и прознал кое-что. Страшились бабушка и внучка, в беде пребывали, в осаде. Какой-то вот Валентин Долгих домогался руки Дануты. Но эта женщина не просто была хороша собой, молода, засиделась во вдовах. Она еще была владелицей, видимо, крупного в городе дела. Это уже деньгами большими было обозначено. Как не прибрать к рукам? И вдову, и ее дело, и ее деньги — как не освоить? Не хочет? Не любит? А это вы про что? В хваткое времечко живем, в чуть что не разбойное. Схватил — и твое. Сумел — и в богатых. Он и сам был человеком такого разбора. Ему ли судить, осуждать? А вот распонять он мог все мигом. Нехитрая ситуация. Обычная даже. Повисло богатство, беспомощные две женщины — хватай, пригребай, тащи вдову под венец. Не тот жених?

А — почему не тот? Местный, сильный, хваткий. С виду почти разбойник? Ничего, они, разбойнички-то, и сотворяли в былые времена торговлю лесом, солью камской, пушниной в сих и впрямь разбойных, ссыльных местах. Да, уцелел городок за порогами. Когда-то был торговым, когда волоком от него шел товар. Но те времена далеко позади. Стих городок. Но и тут дела идут, но и тут лес вот пилят, сплавляют кое-как, на баржах плоскодонных, но и тут есть за что ухватиться жадным рукам. Как не понять? Кого осуждать? Ему ли? Он-то кто сам? Он, водочный сбытовик всероссийского масштаба! Ему молчать следует. Поглядывать со стороны — и помалкивать. А он сюда, за пороги-то, и сунулся, чтобы побыть в неузнанности, без страха чтобы в спине.

Но нет, господин хороший, сюжеты нашей жизни пишутся не нами. Нет, не нами. Пишет их Господь.

Сунулся сразу зачем-то в этот домик пригожий. Зачем? Кто толкнул? Сам не знаешь? То-то и оно — не знаешь.

А тут эта женщина молодая, той самой пригожести негромкой, которая сулит самое важное, самое душе необходимое, о чем мечтал смолоду, искал, да все не на тех наталкивался. Данута… Имя-то какое вкрадчивое. Ее в музее вдруг почудливо углядел. И в каком музее-то, в совсем, как дом на Арбате, где был коротко и единожды счастлив Пушкин. С такой самой, как эта, Данута эта, но по имени Натали. Они, Дануты-Натали, они всегда были, всегда будут. Их только