Риск - Лазарь Викторович Карелин

Как нарочно, и нарочно не придумаешь, шла из Москвы передача, где умненькая и пригожая дамочка выспрашивала самобахвальца из нынешних везунов про его житье-бытье. Без галстука, так сказать, себя подавал.

Очень уж издалека добиралась до сих мест эта столичная передача. Через пороги, перекаты, уральские горы, тайгу со своим туманом, со своими гарями, завалами, оврагами, где еще снег зимовал. И потому была беседа, лукавая и улыбчивая, как-то не очень явственна, как и лица беседовавших. Из небытия доходил сюда разговорчик, легкий, скользливый. Мелькал, мельтешил экран.

— Умненькая, — сказала про женщину в экране Данута. — На порядок, так думаю, умнее этого хвастуна. Ну, почему, за что нас так наказывает Господь!? — Данута даже приподнялась во гневе. — Почему Россия шлет в свою столицу таких вот!? Он же провинциал унылый! Он же и русский-то язык родной не освоил как следует. Ну, почему такие вот диктуют, путают нас всех!? А где, скажите, новый Ломоносов, новый Столыпин?! А те же Строгановы?.. Они тоже пришли из провинции, из наших недр родных! Где вы, мужи ума, куда подевались?! — Данута порывисто поднялась, подсела к пианино, что-то стала громкое играть, себя унимая. — Вот потому я и берегу наш городок, пытаюсь спасти. Тут у нас еще Россия. Или уже и нет ее и тут?.. — Она ударяла пальцами в клавиши, ответа добиваясь своим словам. — Вдруг вскочила, пошла из комнаты. Обернулась с порога, глянула на Удальцова, мимо него, равнодушная к нему, в своих вся мыслях. Сказала, подхватив на руки кинувшегося к ней кота: — Спать, спать пора! Мне завтра рано на завод. А то они там шуруют, что-то там не то и не так выдумывают. Представляете, пустили кедры на распил! Нет и нет! — И ушла, с прильнувшим к ее шеи, мигом изурчавшимся котом.

— Боюсь я за нее, — шепнула, сама себе обращая слова, Ядвига Казимировна. — Я вам постелила, Вадим, — поглядела на него, что-то хотела сказать ему, но не решилась. Она тоже поднялась, пошла к дверям. — А вы, если привыкли, смотрите, нажимайте на кнопки. Или тоже спать пойдете?

— Тоже спать пойду.

— Вот тут квасок наш в кувшине, прихватите к себе в келью. А то и коньячок. Геннадий позволял… Иногда…

— В келью-то? — Удальцов поднялся. Взял кувшин, втянул в себя дух бражный, хлебный. — У вас даже квас пахнет на особицу.

— У нас тут все на особицу, — покивала старуха, но не ему, Удальцову, а своим мыслям. Пошла к дверям, шепча скорбно: — Господи, спаси, Господи, помилуй…

И Удальцов, прихватив кувшин, прихватив — позволил! — и бутылку коньяка, стакан, пошел к себе, по лестнице поднимаясь, по дубовым пологим ступеням.

А старуха вернулась, вспомнив, что надо погасить свет, выключить телевизор. Она стала разгребать, пригашивая, угли в камине. Она не затевала разговор. Все! Кончила день, кончила я вечер, Господи, спаси!.. Господи, помилуй!.. Бормотала, молясь.

Там, у себя, в келье гимназистки Ядвиги, Удальцов перво-наперво налил в стакан коньяка доверху, выпил, обливаясь, как не пьют коньяк, запил, задышав, квасом, потом сел на узкую девичью койку и задумался. Мыслей не было, почти не было. Но одна была — про женщину в этом доме, молодую, завлекательную, загадочную женщину где-то совсем рядом, в этом доме. Что сейчас делает? Укладывается?

Коньяк мигом все упростил. Квас доверчиво дышал в ноздри. Этим домом дышал, той женщиной, что укладывалась спать. А что, а если?.. Да и было дело у него к ней. Надо было ее предупредить, предуведомить об опасности. Он же получил ориентировку. Про этого Октая. Она не знала, что это за человек такой. А это был «черный волк». Страшней бандита не придумаешь. Рядом кружил. Этого дурака Вальку Долгих обхаживал. Надо было предупредить женщину. А что, разве он не прав будет, если сейчас спустится к ней, постучит, войдет, если дозволит? А что, разве не важна ей будет его новость, его рассказ про черного Октая? Тут медлить было нельзя, преступно было медлить. Коньяк советовал не медлить.

Удальцов разулся, разделся до трусов, пошел в комнатенку, где был душ. Там и совсем себя оголил, метнулся под холодную струю, зная, что вода ошпарит его. Вода и ошпарила ледяной, таежной стужей. Ну, а дальше — что? Оделся, вернувшись в свою келью, посидел чуток на краешке узкой койки гимназистки из былой поры. Вдруг вскочил, пошел, крадучись. Он умел ходить бесшумно. Он умел так и к женщинам всходить. Что с того, что почти незнакомец. Он — ей, она — ему. Они тут на равных. А он и не с чем-то там, нет и нет. Он получил важную ориентировку. Тут медлить было недопустимо. Нашел ее дверь по запаху ее духов, постучал, едва-едва. Она будто ждала его постука. Сама отворила, не подав голос, сама встала на пороге. Сама, сама стерегла тишину, чтобы бабушка не услышала. Ночная рубашка на ней была выше круглых колен и была прозрачна. Вот так. И сразу — вот так! — сразу! А как еще иначе, как иначе-то, когда одиночество, когда страх, и когда истосковалось молодое тело, — а как еще иначе-то? Прильнула к его широкой груди, перехватила его горячее дыхание. А как еще иначе? Кто осудит?! Во спасение свершалось. Уступила, вверяя ему себя. Себя — свое тело. Себя — самое себя. Шепот даря свой из былого:

— Коханый… Коханый.

12.

А что, если?..

А что, если в этих мягких коричневых стенах, так озарившихся утренним солнышком, и зажить? Он сидел у круглого стола на львиных лапах и вкушал кофеек. Он не любил кофе, пил всегда чай. А вот и понравился ему сейчас этот без сахара и крепчайший напиток, который на подносике старинном поднесла ему Ядвига Казимировна. Она была еще в закрутках-завивках, была по-свойски с ним в халате. Она была совершенно невозмутима. Да, принесла ему кофеек. Так тут и было заведено, чтобы утром он, ну, Геннадий, да, да, тот, из былого, но, а вот теперь он — Вадим, чтобы он, Вадим их, ее Дануты Вадим, Вадик, — как еще там она его в шепоте нарекла? — чтобы он сейчас, утром, вкушал свой утренний кофе. А Данута чтобы была рядом, чтобы была вот такая, внезапно снова счастливая и даже еще как-то наново счастливая, незнакомым лицом изумляя свою бабушку, озаренным лицом, — чтобы Данута сидела рядом с Вадимом своим, чтобы тоже прихлебывала б кофеек, который им сварила, детям своим сварила и принесла бабушка. «Господи, спаси нас и обереги!»

— Оказывается, отличный напиток, — сказал Вадим Удальцов,