Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Вам что за забота? — глянула на городничего Данута.

— У меня, Анна Сергеевна, до всего здесь забота. Ну, я, конечно, догадываюсь отчасти. Да только местечко-то застолблено. — Городничий повел глаза на своего сгорбленного водителя, его согласия в кивке ожидая. Тот и кивнул, приподнял голову, глянул на Удальцова, обжег взглядом.

— Понять бы надо, — сказал городничий, растолковывая этот яростный взгляд человека за баранкой.

— Гляжу, управляют тобой тут, городничий, — сказал Удальцов. — Крутят баранкой.

— Пришлый человек, что он может понять, — миролюбиво сказал городничий. — Но… И вообще… Одним словом, пришлый.

— Катись, катись, секретарь. — Удальцов отмахнулся рукой от напиравшего «Доджа». — А вот я тебе посоветую. Не позволяй крутить за себя баранку.

— С местным мэром изволите говорить! — возвысил голос городничий. — Я — тут… А вы — кто?.. Вы у нас пришлый и не более. Предупреждаю…

Не выдержал «Додж», надоело ему ползти, пребывая в ярости. Водителю это уж очень наскучило. Рванулась машина, умчалась.

— Вот и имя получил у вас, — сказал Удальцов. — Пришлый… И верно, пришлый я тут, он самый.

— Только не для меня, вот уж не для меня, — сказала горячо Данута. — Так ты о чем хотел предупредить?

— А он уже, этот сохлый, вашего мэра катает, крутит им, как баранкой. — Задумался Удальцов, заглянул будто в тот пыльный мешок, которого уже нельзя было не вытрясти.

А вдали, но уже и близко, громоздился стенами завод. Над ним звон стоял. Там работа шла вгрызливая, сталь впивалась в тела бревен, пилила. Там наверняка хвоей воздух был полон, дышал смолой и лесом. Рядом с тайгой, рядом с рекой стоял этот барак из досок, уже почерневших, давних, но барак этот и был заводом. Он был в три этажа. Спускался к реке, вплывал в реку горбатым кораблем. А с реки вплывали в его нутро бревна, которые багрили рабочие, странно бесстрашно бегавшие по бревнам в воде, будто по воде просто бегавшие в своих по пояс сапогах.

Сотрясалось строение лесопильни, кричало в бараке дерево. Что-то там еще сотворялось, сотрясая барак, старые его, давних досок, стены. И издали углядеть было можно, что из барака, из звона, визга, даже скрежета, выползали на волю чистейшей первозданности доски. Тянулись, выползая, извивались, а потом их подхватывали стальные лапы-руки, брали в обнимку, укладывали бережно на поляну, как невест нагих кладут на простыни.

Данута и Удальцов подходили все ближе к звону и скрежету, к белизне девической досок, к реке, где сгрудился молевой лес и где по воде, не страшась, перебегали парни в робах.

— Нравится? — спросила Данута, погордившись, вскинув голову. — Я на заводе почти все оборудование сменила. Не гляди, что стены старые, там в цехах все с иголочки. Уйму денег извела. — Она подумала, помедлила, сказала, вроде как виновато: — Вообще-то я богатая женщина, Вадим. Полагаю, богаче тебя, даже если ты там что-то такое вытворяешь в своей Москве. Но пусть это тебя не смущает. Ладно?

— Это меня не смущает, Данута, — сказал Удальцов и прикинул, а сколько она стоит — эта богатая женщина? Миллиона два-три? У него этих миллионов зеленых было что-то близко к ста. Сказать ей об этом? Мол, пусть это тебя, милая, не смущает…

А может, даже и не смутиться, а усомниться. Его деньги ведь были не совсем такими, которыми можно погордиться. Вот ее деньги были чистыми, честными, смолой пахли, а у смолы — чистый дух. А его дела, бутылочные дела — они чем пахли? Даже сюда сбежал, чтобы побыть в бесстрашии сколько-то денечков. Мишенью стала спина. Его деньги из мутноватых источников выплывали, на связях разных слепливались. Связи же были со всяченкой. Да, его река Колва была не столь, как эта, прозрачна. И уже стали рваться связи, как гнилой канат. Вспомнил спину в страхе. Вспомнил, но страха, изморози не ощутил. Избавился тут от этой изморози. В радость пошла жизнь. И все же, все же…

— Я собирался сказать тебе, предупредить, — начал свой трудный разговор, не мог дальше тянуть. — Шел к тебе вчера вечером, чтобы сказать…

— Знаю я, зачем ты шел. А не пришел бы, я сама б к тебе пришла. — Вот пошла бы и пошла. Женщины, полюбив, на себя наговаривают.

— В прозрачной короткой рубашечке?

— Накинула бы все же халатик. — Смелеют женщины, полюбив. — Но пришла бы. Это, Вадим, не я бы шла, а меня бы за руку повели. Понял, о чем я? Не догадался еще? Я, кажется, влюбилась в тебя, Вадим. Вот ты кинул Вальку, а у меня сердце оборвалось. Судьба ты моя. Или не понял?

— А ты моя.

— Я ждала тебя, ты и пришел. Постучался в первую дверь, а это была моя дверь. Судьба, да?

— Судьба.

— Хочешь, можно так нам, хочешь, сходим в Преображенский. Ты что-то шептал мне ночью, что свободен, свободен. Врал? Правду говорил?

— От тебя я не свободен, Данута, от тебя — нет.

— Господи, как ты хорошо сказал! Как поэт! Кто ты, Вадим, скажи, кто ты? Уж плохим-то ты быть никак не можешь.

— Серединка на половинку. Делец. Бизнесмен. Вообще-то я богатый мужчина. Но пусть это тебя не смущает, Данута.

— А я-то, я-то! Богаче меня, может быть?

— Полагаю. Но денежки у меня из мутных источников. Твои смолой пахнут, чистой водой. А мои очень разные имеют ароматы.

— Вот и хорошо! Закроешь свои дела, займешься моими. Ты сумеешь. Тут у нас можно много чего сделать, на чистой-то воде. Но чистой, Вадим, чистой. И лес — он тоже чистый сам по себе. Только его нельзя губить, хватать жадными руками. Я не даю. Сражаюсь. Но я женщина. Ты не дашь, ты сумеешь поставить на своем.

— Да… Ну что ж… Скажу… Надо… — Напрягся Удальцов, ушел из этого благостного мира, вошел в пыль и смрад своих вестей. — Этот человек, Данута, с которым делает дела твой Валька Долгих..

— Он не мой, не мой! Забудем о нем!

— Этот человек, гибкий этот и вкрадчивый, который вот уже и вашего пузана катает, крутит им, как баранкой, этот человек из самых страшных у нас в стране волков. Он — из стаи черных волков. И прославленный среди них. Октай — вот его имя.

— Но его зовут Гасаном.

— Нет, это Октай. Почему он здесь, у вас объявился? Такие зря не объявляются. Что он тут делает у вас? Приторговывает кедровыми досками? Он не станет мелочиться, не такой он, чтобы на досках