Риск - Лазарь Викторович Карелин

глядя на Дануту и не умея разглядеть. Красивая. Все теперь про нее прознал, вольно сидела, не ужала на смелой груди створы халата. Что ж, и что же? Он совсем не знал эту в лучах утра женщину. Он знал, что познал ее, но он не знал ее, она была загадкой. И попивала свой кофеек, пребывая в прищуре, в загадке.

— Господи! — вырвалось у Ядвиги Казимировны. — Господи, спаси нас и обереги!..

Потом они оделись, он у себя, Данута у себя, и сошлись у дверей на улицу, чтобы пальцы сплетя, выйти за порог, ступить на ступени крыльца. Он в пижонской куртке, она в строгом платье, деловая женщина. Так и пошли, сплетя руки. И сразу многими были замечены. Мал был город и потому, должно быть, очень зорко-любознательны тут были люди. А Данута к тому же была в городе знатной дамой, богатой женщиной, владелицей лесопильного завода, а еще и хранительницей заветного тут музея Пушкина, которому совсем скоро стукнет аж сто лет. И этот музей учредил прапрадед Дануты. А вон тот собор Преображенский на холме, его построил прапрадед Дануты, знаменитый в городе архитектор пан Владислав. На деньги купцов строились в городе соборы и церкви. Их было семь в городе, в маленьком городке. Семь замечательных мест благочестия. Деньги были купцов, а душу вкладывали предки Дануты, ее родные, ее из Варшавы сюда выдворенные дворяне, шляхтичи. Вот это какая была женщина. Молодая, пригожая, но овдовевшая два года назад. Мраком сокрыт был тот случай в тайге. Что и как? Не знали в городе. Не дознаться было. Но прошло время, зарубцевалась рана. И не в осуждение молодой женщине, что идет вот, рука в руку, с новым и сильным, высоким и пригожим мужчиной. Так с мужем шла, так с этим идет. Счастье на лице не укрывает, не ужимает. Губы у нее ярко раздались. Все уже случилось промежду ними. Или не понять понятливым-то? И хорошо, и ладно, и не след осуждать. Молодое к жизни тянется. Так случилось, так судьбой наречено.

Шли они через город, руки сведя. Шли и знали, что их разглядывают, толкуют про них. И — что? И — пусть!

А что, если?..

Данута вела его на свой лесопильный завод. Он на речке Колве стоял. Уже и виден был за стенами домов, за кронами в робкой зелени. Там близко синела река. И уже слышна стала, вызвенилась лесопильная работа.

Они шли краем базарной площади. В городке этом, куда ни пойди, а рынка не миновать. Но они шли по краю площади, чтобы не вступить в торговые ряды, где все же было многолюдно.

— Данута, я хотел сказать тебе, предупредить… — Легко сказалась первая фраза, но и оборвалась, сразу уткнувшись в трудное.

Может, и не сейчас об этом заводить разговор? Утро такое. Шел, вот так, пальцы в пальцы, как и в молодые годы не вспоминалось, чтобы ходил. С кем ходить-то было? Эта, которую вел, которая его вела, неизведанной оказалась, в новизну жизни вводила. Близко к сорока чего только не было с ним, а такого странного чувства, когда идешь через маленький городок северный рядом с женщиной, прознанной им, неведомой ему, — такого вот с ним не было. Никогда! И чтобы ветер из тайги ноздри опалял. И чтобы звон этот далекий был так молодо звонок.

На самом краю площади, где дороги городские слетались, стоял в два этажа из мелкого кирпичика, отчасти уже ушедший в землю дом. Из мелкого же кирпичика назван был по фасаду. Почта. Стародавнее строение. К этому дому еще ямщики подлетали, иной раз и на тройках. А тут и столбы уцелели, чтобы лошадей привязать. Древнее место в городе. И на окошках древние решетки, не нынешние, с узорами. От лихих людей и тогда оберегались. Почта, одним словом, куда посуху шел тракт с Севера, от Печеры, Ухты, Сыктывкара, Ныроба, от Архангельска даже.

— Ты о чем хотел предупредить меня? — спросила Данута, приостанавливаясь. — Что-то важное?

Но ведь мимо ж почты проходили. Можно было и потянуть с разговором тягостным, вспомнив, что ему на почту надо. Удальцов за это и ухватился, отложил трудные слова, шагнул к почте.

— Кстати, надо один звоночек отбить. Тут есть, надеюсь, переговорный пункт?

Никуда ему не надо было звонить, даже и не собирался, даже и напротив — любой звонок мог его обозначить. И вот вдруг возникла срочная необходимость. Тянул с разговором, который уже потому был труден, особенно труден, что был сейчас неуместен. Не для этого высокого неба сгрудились в нем трудные слова, слагающие скверную весть. И не для молодого вызвона, что плыл вдали. Не для синей полоски реки, как на талантливой картине. Плохая весть в своем собственном нуждается, в ином воздухе. А тут ветер сейчас подувал вольно-счастливый.

— Есть тут переговорный пункт, — сказала Данута. Она первая вошла в дверь, встретившую ее скрипом-ворчанием из прошлого столетия.

В просторном помещении с тяжкими сводами, державшими тяжкий потолок, было все из прошлого. И дубовые конторки с круглыми табуретами. И пол истертый, но из вечных плах. И крошечные оконца почтовых служб, за которыми видны были разве только пытливые глаза конторщиц. Да, почтарши, телефонистки — они разом и пытливо уставились на вошедших. А как же! Во-первых, их царственная Данута, богачка и красавица, явно судьбу вдовью решила рукой отвести! Во-вторых, такой вдруг заезжий молодец заявился! Город был наслышан, гудел новостью.

Удальцов подошел к окошку, за которым стародавняя виднелась стенка с номерами-шнурами.

— Здравствуйте, милая, — поздоровался он с пытливыми глазами. — С Москвой могите меня соединить? Сразу — вдруг, а?

Пытливые глаза долго-долго разглядывали его. Потом исчезли, потом громкий голос за окошком послышался, умоляющий:

— Зин, так прошу, так надо, соедини меня с этой, с Москвой! Важнее важного! Че? А я че говорю!

И стало тихо в старом со сводами зале, с низким потолком, с исхоженным полом, но — в зале почты, где век-другой себя помнили. Стало тихо, потекли в этих сводах мгновения, когда людям должно ждать, уповать, надеяться. Где был этот Трехреченск, откуда весть возжелал подать, до самой Москвы захотел докричаться, через тайгу, через пороги, через реки, через пространства десятка Франций?

А уж эти пороги, которые не умеет проскочить даже телевидение, кое-как, в мельканиях, показывая «Санта-Барбару», — разве их одолеть?

Полнилась тишина шорохами, тонкими попискиваниями, из дальности шепотком. И вдруг во вскрик раздалось за окошком:

— Москва на проводе! Говорите номер! Скорей!

Удальцов не раздумывая назвал номер, выкрикнул в окошко. Это был заветный номер,